Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

не как альфа. Как человек, которому дали слово и он его принял. Я ждала, что он скажет что-то про Инессу, про совет, про детей, которых у нас нет и не будет, потому что я шесть лет жила под вязью, которая гасила волчицу. Он не сказал. Он поднял глаза на полку, где стояла жестянка, и я увидела, как у него дрогнуло горло.

— Я не уйду, — сказала я. — Я не уйду, пока не сниму вязь. Но я не останусь твоей женой. Это разные вещи.

— Я знаю, — ответил он. — Поэтому и пришел без печати.

Я не поверила. Но я не стала спорить. Я подняла чашку, отпила глоток, поставила. Настойка была моя, и она была хороша, и это злило сильнее, чем письмо.

— Тогда иди спать, — сказала я. — Завтра я принимаю больных с рассвета. Если ты будешь стоять под дверью, они не войдут.

Он не двинулся. Тогда я подошла к нему сама, взяла у него пустую чашку, поставила в таз с грязной посудой. Мои пальцы были в аировой крошке и пахли горечью. Его ладонь была холодная. На одну секунду наши пальцы встретились у глиняного бока, и я впервые за этот день почувствовала, что под вязью что-то дрогнуло. Не волчица. Просто понимание, что он тоже устал.

Я отступила. Он ушел. Дверь я закрыла на засов, потом на ключ, потом на скобу. Три запора, как у чужих. В траворезной стало тихо. Настойка стояла на полке, графин потемнел от моего тепла. Я подняла чашку, допила, вымыла, поставила сушиться.

Жестянка на полке не звенела. В ней лежали его слова, мое кольцо и графа, которую я не поставила. Я открыла реестр, нашла свою строку, дописала: «Письмо альфы о снятии имени жены. Принято к сведению. Переписке не подлежит». Подпись, дата, печать травницы. Закрыла. Положила рядом с жестянкой.

На столе лежал мой реестр, а не его письмо. На двери стоял мой засов, а не его замок. Я закрыла глаза и впервые за шесть лет уснула в траворезной, не дожидаясь его шагов в коридоре.

В траворезной пахло полынью, а не его сандалом. На столе лежал мой реестр, а не его письмо. На двери стоял мой засов, а не его замок. Я закрыла глаза и впервые за шесть лет уснула в траворезной, не дожидаясь его шагов в коридоре.

Я знала, что он не отпустит меня до рассвета. Но я знала и другое: совет уже написал ему письмо, и это письмо было первым за шесть лет документом, где мое имя стояло рядом с его не как имя жены, а как имя человека, которого обсуждают без моего согласия. Это меняло правила.

Я закрыла глаза. Впервые за шесть лет мне не нужно было ждать его шагов в коридоре.

Глава 2 Ключ от кухни

Я выметала из траворезной мусор и горечь, когда ключ от кухни не пожелал повернуться в замке. Тонкая латунная бородка скребнула, клацнула и застряла, будто кто-то вставил в скважину чужой зуб. На двери осталась свежая царапина, и я сразу узнала почерк. Кто-то менял замок ночью, пока я варила мазь для Дарины Сокол, пока лечила ожог Степку, пока впервые за шесть лет спала в собственной кухне под собственный звон котла. Замок был моей работой и моей памятью. Я знала, какой ключ туда подходит, и точно знала, что мой ключ теперь лишний.

Я положила метлу у порога, вытерла руки о фартук и медленно выдохнула. Ладонь под вязью горела ровным тупым теплом, будто кто-то держал ее над горячей кружкой. С тех пор как Глеб Арден назвал на пиру чужое имя истинной, вязь на запястье не отпускала меня ни на минуту. Я спрятала руку в карман, достала второй ключ из связки, привезенной из дома Ардена, и попробовала еще раз. Замок не сдался. Тогда я постучала костяшкой в дверь, раз, другой, спокойно и коротко. Изнутри пахло чужими духами, тонкими, сладковатыми, с нотой горького миндаля. Такими не пользовалась ни одна деревенская женщина. Такими духами пахла Вера Северова, советница по ритуалам, которую стая уже называла будущей женой альфы.

Дверь открыла не она. На пороге стояла Марта, моя правая рука, с бледным лицом и сухими губами. Она не смотрела мне в глаза.

— Ключ от кухни, — сказала я и протянула связку. — Замок сменили. Объясни.

Она сглотнула, и я увидела, как у нее дрогнули пальцы.

— Совет велел. Сказали, что траворезная теперь под кухней новой хозяйки. Мне приказали отдать ключ и не пускать тебя.

Я не повысила голос. Убрала связку в карман и пошла к низкому окну, через которое мы шесть лет таскали в дом сушеные корни. Окно оказалось забито новыми досками, крест-накрест, по-старинному, будто от нечисти. Я положила ладонь на доску и почувствовала, как дерево вибрирует чужим страхом. Это не совет велел. Вера Северова боялась меня сильнее, чем я думала.

— Где ключ, который я тебе отдавала?

Марта наконец подняла глаза. В них стояла мокрая злость, и я поняла, что она ждала.

— Спрятан в банке с крупой. Третья полка, за мешками. Вера ищет его с утра.

Я кивнула. Траворезная была единственным местом, где осталась моя печать травницы. Здесь сушились мои корни, висели мои сети, лежал рецептный сундук. Забрать у меня траворезную означало забрать у меня ремесло, а без ремесла я становилась приживалкой при чужой свадьбе.

Я вернулась к двери, подняла забытый кем-то медный поднос и поставила его на лавку.

— Марта, позови стражу у ворот. И Дарину Сокол, она обещала зайти за мазью. Скажи, что я начинаю прием больных в полдень. Если кто-то спросит, траворезная открыта.

— Совет закроет тебе дом.

— Пусть попробует.

Я пошла через заднее крыльцо искать окно поменьше. В маленьком окне у ледника ключ подошел сразу, потому что этот замок меняла я сама, в первую зиму, когда Глеб еще стучал ко мне ночью и называл меня по имени. Перешагнула порог, прошла мимо знакомых банок с сушеной полынью и мазью от ожогов, открыла свой сундук. Ножи, корни, рецепты, печать — все на месте. Достала чистый холст, положила на стол, прижала камнем и начала писать новый реестр больных. Если Вера хочет отнять у меня дом, пусть сначала отнимет у Моховой лечебницу. У меня была работа, и эта работа не помещалась ни в один советский указ.

Зажгла свечу, поставила на окно чистую банку, чтобы Марта увидела огонь из кухни. Банка с крупой