Развод с альфа-волком. Я не твоя истинная - Александр Витальиев

стояла ровно там, где сказала Марта, за мешками, на третьей полке. Ключ лежал под полотняной салфеткой, будто его там никогда и не было. Я поддела его ножом, обтерла о фартук и положила в карман. Два ключа, оба мои. Этого хватит, чтобы выдержать день.

За окном кто-то прошел по двору тяжелым шагом, снег хрустнул так, будто ломался тонкий хрящ. Я узнала походку: стражник из северного крыла, тот самый, что ставил доски на мое окно. Он остановился у двери, постучал костяшкой, раз, другой, по-хозяйски, нетерпеливо.

— Лада Рейн, откройте. По совету.

Я не двинулась с места. Реестр нужно было начать сегодня.

— Лада, я слышу, что ты там. Вера Северова велела переписать замки и выдать ключ ей. Не заставляй меня ломать дверь.

— Ломай, — сказала я в сторону окна. — Потом объясни деревне, почему у лечебницы нет двери к полудню. У Степка ожог не заживет до твоего разрешения.

Он замолчал. Слышала, как переступил с ноги на ногу, как скрипнул ремень. Степко был полукровкой, и стая его бросила у ручья, и деревня это запомнила. Я подобрала его и вылечила, и теперь мое право на эту комнату держалось не на замке, а на их памяти.

— Ты слышишь, Лада?

— Слышу. И жду.

Он ушел. Снег снова хрустнул, тише, шаг уже не был хозяйским. У калитки он задержался, и я услышала, как Марта вышла к нему с подносом. Тон был рабочий, не испуганный. Марта умела говорить так, чтобы мужчина понял: не сейчас.

Я обмакнула перо и вывела первую строку реестра: дата, имя, жалоба, что дала. Три столбца, четвертый для пометок. Тогда мне давали отдельную комнату под лечебную и говорили: ты здесь не жена, ты здесь мастер. Я верила. Шесть лет варила мази для стаи, принимала роды, сшивала раны охотникам. Теперь решили, что мастер кончился там, где началась чужая свадьба.

Перо скрипнуло, и на холсте осталась аккуратная строка: Степко, ожог правого предплечья, мазь на топленом жире с сушеным подорожником, перевязка через день. Я выдохнула и перевернула страницу. Второе имя: Дарина Сокол, воспаление старого шва, спиртовая настойка календулы, повторный осмотр через три дня. Подумала и дописала третье: Катя Шум, молодая волчица, боль в плече, причина не указана. Я знала эту причину. Я видела такие плечи у женщин, которых мужья учили держать у плиты, а потом у порога.

Стук в дверь на этот раз был тихий. Не советский. Марта.

— Открыто.

Она вошла с небольшим узлом, перевязанным льняной тесьмой. На тесьме висела бирка с печатью дома Ардена, но печать была не Глеба. На бирке стояло: советская канцелярия.

— Это пришло с гонцом. Тебе лично. Я не стала отдавать стражнику.

Я взяла узел, развязала тесьму. Внутри лежал лист с гербовой бумагой, и от него пахло теми же сладковатыми духами с горьким миндалем. Вера несла свою метку даже на официальных письмах. Я пробежала глазами первые строки: в связи с новым брачным статусом альфы помещение траворезной передается под кухню новой хозяйки дома. Дальше приписка: лицензия травницы временно приостановлена до подтверждения советом. Внизу подпись: Олег Брон, от имени совета.

Я положила лист на стол, прижала камнем и посмотрела на Марту.

— Где сейчас Вера?

— На кухне. С ней Олег Брон и две женщины из деревни. Пьют чай и говорят, что невеста должна выбрать себе покои.

— А Глеб?

Марта помолчала. У нее дрогнули губы, но голос остался ровным.

— Глеб Арден уехал на рассвете. Он не знает. Узнает к вечеру.

Я кивнула. Без Глеба совет мог только писать бумаги, а не ломать двери. Без Глеба Вера могла переписать половину дома и поднести ему чай в новых покоях, как готовый подарок.

Я встала, спрятала ключи за пазуху, взяла свой реестр и вышла в коридор.

— Марта, неси чай в траворезную. Тот, с мятой, что я сушила сама. И скажи Вере, что я жду ее здесь через час. У меня к ней дело по реестру.

— Она не придет.

— Придет. Когда узнает, что у меня на столе лежит лист за подписью Брона.

Я ждала в траворезной. Снег за окном шел так густо, что крышу соседнего амбара я видела как серое пятно. На столе стоял чай, и пар от него поднимался ровной тонкой ниткой. Рядом лежал лист за подписью Брона и мой реестр, открытый на странице со Степком. Если Вера хочет отнять у меня комнату, пусть придет и заберет при свидетеле, а не через стражника, который стучит хозяйским кулаком.

Шаги в коридоре были легкие, но не мои. Я узнала их по тому, как шуршала ткань по косяку. Вера вошла без стука, в темном платье с серебряной вышивкой по вороту, и запах духов пошел впереди нее, как дурная весть. За ней стояла Марта с подносом, лицо ровное, но пальцы побелели на ручке чайника.

— Лада, — сказала Вера, и голос был мягкий, почти сестринский. — Совет решил, что траворезная больше не подходит для твоей работы. Здесь будет кухня новой хозяйки. Я пришла предложить тебе перейти в кладовую при бане, там сухо и есть окно.

Я не встала. Подвинула к ней чашку.

— Садись, Вера. Чай с мятой, моя сушка. Марта, дальше я сама.

Марта поставила поднос и вышла, дверь закрылась с тихим щелчком. Вера села напротив, положила руки на стол, и кольцо на пальце блеснуло холодным серебром. Не золото мужа, не печать стаи. Простое кольцо, тонкое, как обещание, которое легко отменить.

— Лист от Брона я прочитала, — сказала я, не дожидаясь, пока она заговорит о кладовой. — Там написано, что моя лицензия приостановлена до подтверждения советом. Подпись старейшины стоит. Печать стоит. А моей подписи там нет. По какому праву совет распоряжается моей лицензией, если она выдана вольницей и принадлежит мне по работе, а не по мужу?

Она улыбнулась. Улыбка была красивая, и я подумала, что именно такой шесть лет назад она уговорила совет подделать метку.

— Лада, ты же понимаешь, в новом статусе дома твоя работа в траворезной выглядит неуместно. Женщина без имени при муже-альфе не может принимать чужих мужчин в его доме. Это не моя прихоть, это порядок.

— Порядок, — повторила я. — Вера, я шесть лет варила мази в этом доме. Принимала роды, сшивала охотников, ставила банки старейшинам, в том числе и Олегу Брону, когда у него разыгралась поясница. По лицензии, которую дала мне вольница, а не по милости твоего порядка. Если порядок хочет, чтобы я ушла, пусть вернет мне долг. У меня в книге