Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

Я смотрела на неё. На её руки, которые она всё-таки подняла и теперь держала на весу, не решаясь прикоснуться к зелёному бархату. На её плечи, слегка ссутулившиеся от привычки стоять в тени. На её платье — простое, сероватое, с потёртыми локтями и блёклым воротником, которое она носила уже несколько месяцев. И мне вдруг стало ясно, что эти наряды — для неё, что они созданы для её тонкой шеи, её бледных рук, её тихой грации.

— Они твои, — сказала я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидала.

Лидия резко повернулась ко мне. Свеча в её руке качнулась, и тени метнулись по стенам, как испуганные птицы.

— Что?

— Я дарю тебе всё это, — повторила я спокойно, чувствуя, как внутри разливается лёгкое, тёплое чувство — не гордость, а скорее тихая радость от того, что я могу это сделать. — Платья, обувь, головные уборы. Всё, что здесь есть. Мне они не нужны, я не буду их носить. Но тебе они очень идут.

Я посмотрела на зелёное платье и представила, как Лидия будет в нём стоять на фоне окна, с книгой в руках или с чашкой чая, и этот образ показался мне таким правильным, что я улыбнулась уголками губ.

— Я не могу… — начала она, и в голосе её послышалось растерянное колебание. Она опустила руку, и свеча чуть наклонилась, капнув воском на каменный пол. — Это слишком дорого. Это ведь целое состояние. Я не могу принять…

— Можешь, — перебила я мягко, но настойчиво. Я сделала шаг к ней и положила руку на её плечо, чувствуя под ладонью теплоту тонкой ткани и лёгкую дрожь, которая пробежала по её телу. — Ты — дочь барона. Ты знаешь, как носить такие вещи. Ты умеешь себя держать. И ты заслуживаешь красивой одежды.

Я помедлила, подбирая слова, и добавила тише, почти шёпотом, чтобы звук не разлетелся по каменным стенам и не нарушил ту особую тишину, что стояла в нише — плотную, бархатистую, будто сотканную из столетней пыли и покоя:

— Я не хочу, чтобы всё это пропадало в стазисе ещё сто лет. Бери. Пусть они оживут на тебе.

Слова повисли в воздухе, и я видела, как они доходят до Лидии — медленно, словно сквозь толщу воды. Она смотрела на меня долгую минуту, и в этой минуте я успела заметить, как дрогнули её ресницы, как она слегка прикусила нижнюю губу, пытаясь совладать с тем, что поднималось внутри неё. Её глаза блестели — то ли от света свечи, то ли от слёз, которые ещё не вылились, но уже стояли тонкой влажной плёнкой на зрачках. В полумраке они казались почти чёрными, глубокими, и в них отражались золотые искорки вышивки на платьях — будто она уже видела себя в них, примеряла их в своём воображении.

Потом она шагнула к нише — шаг был неуверенным, будто она ступала по тонкому льду, — и, словно боясь спугнуть магию, которая всё ещё держала вещи в своём невидимом коконе, осторожно коснулась зелёного бархата кончиками пальцев. Я видела, как её пальцы дрожали — мелкой, почти незаметной дрожью, которая выдавала волнение сильнее любых слов. Она провела по ткани от плеча до локтя, и бархат послушно ложился под её рукой, переливаясь тёмной зеленью, похожей на хвою после дождя. На мгновение она зажмурилась, и я поняла, что она запоминает это ощущение — прохладу, мягкость, плотность дорогой ткани под подушечками пальцев.

— Я… я даже не знаю, что сказать, — выдохнула она, и голос её сорвался на середине фразы, став тонким и почти детским.

Она открыла глаза и посмотрела на меня с такой благодарностью, что мне стало немного неловко — будто я сделала что-то гораздо более значительное, чем просто отдала старые вещи.

— Скажи «спасибо» и выбери, что наденешь завтра, — улыбнулась я, чувствуя, как мои собственные губы растягиваются в тёплую, искреннюю улыбку.

В груди разлилось лёгкое, щекочущее ощущение, будто воздух вокруг стал чуть слаще и светлее.

Лидия рассмеялась — тихо, почти беззвучно, выдохом, но в этом смехе было столько счастья, что я почувствовала, как тепло разливается по моим плечам и опускается в солнечное сплетение. Её смех был похож на звон маленького колокольчика, задетого ветром, и я невольно задержала дыхание, чтобы не спугнуть этот звук. Она снова повернулась к стеллажу, и теперь движения её стали смелее: она провела рукой по шёлку серебристо-серого платья, потом по тяжёлому бархату бордового, перебирая ткани одну за другой, словно листая страницы редкой книги. Её пальцы задерживались на каждой фактуре, пробовали её на ощупь, и она слегка наклоняла голову, прикидывая, сравнивая, выбирая.

Мы провели в башне ещё час. Лидия вынимала платья — одно за другим, — разглядывала их на свету свечи, поднося ткани к самому пламени, чтобы увидеть, как играют нити, как переливается бисер, как прячутся в складках узоры, невидимые в полумраке. Она прикладывала их к себе, прижимая к плечам и талии, и кружилась перед воображаемым зеркалом, и я видела, как её обычно сдержанная фигура становилась легче, свободнее, будто с каждым поворотом с неё спадали невидимые оковы. Полы её серого платья взметались при кружении, и она то и дело поправляла выбившуюся прядь волос, заправляя её за ухо рассеянным жестом. Я стояла у окна, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрела, как она оживает: как розовеют её щёки, как расширяются зрачки, как разглаживается едва заметная складка между бровей, которая постоянно присутствовала на её лице в обычные дни. В каком-то смысле это был подарок для неё, но и для меня тоже. Мне было приятно видеть чужую радость — как солнечный луч, проникающий в серое утро, она согревала меня изнутри, и я невольно улыбалась, глядя на неё.

В конце концов, она выбрала два платья — зелёное бархатное с серебряным поясом и тёмно-синее, почти ночное, с мелкой серебряной вышивкой, напоминающей россыпь звёзд. Она бережно сняла их с вешалок, расправила складки и аккуратно сложила в свёрток из принесённой с собой холщовой ткани, которую мы