Выбор леди Мэри - Надежда Игоревна Соколова

использовали для книг. Её движения стали осторожными и точными, будто она работала с хрупкими реликвиями: она подворачивала края, разглаживала ладонью каждую складку, следила, чтобы вышивка не перекрутилась. Остальные платья остались в нише до завтра — Лидия сказала, что хочет вернуться за ними с утра, когда будет больше света, чтобы рассмотреть каждое как следует, и я кивнула, соглашаясь.

Когда мы вышли из башни, воздух на лестнице показался мне свежее и легче — после тёплого, застоявшегося воздуха ниши я ощутила, как прохлада касается лица, и сделала глубокий вдох. Лидия шла впереди, неся в руках свёрток с тканью, прижимая его к груди почти так же, как держат маленьких детей или что-то очень дорогое. Её шаги были лёгкими — каблуки звонко цокали по каменным ступеням, и я заметила, что она чуть покачивает плечами, будто внутри неё звучала неслышная мелодия. Она улыбалась — широко, открыто, впервые за всё время, что я её знала, и улыбка эта делала её лицо моложе, мягче, почти беззащитным.

— Спасибо, госпожа, — сказала она, обернувшись ко мне через плечо на одном из поворотов лестницы. Голос её эхом отразился от каменных стен, и в этом эхе мне послышалась не просто благодарность, а что-то большее — признательность, смешанная с удивлением, будто она до сих пор не могла поверить в то, что случилось. — Спасибо.

— Не за что, — ответила я, чувствуя, как мои пальцы скользят по холодным кованым перилам. — Это честный обмен. Я получаю благодарность, ты — красоту.

Я произнесла это почти шутливо, но внутри я не кривила душой. Я действительно не завидовала платьям. Мне хватало моих земных, простых вещей — мягкого шерстяного платья, которое помнило дом, удобных башмаков, растоптанных по ноге, старого свитера, который я берегла как память. Эти наряды были прекрасны, но они были как картины в музее — я могла любоваться ими, но не хотела носить. А Лидии нужна была эта радость как воздух, и я видела это по тому, как она дышала, как разгладились её плечи, как она перестала сутулиться.

Зимой я буду сидеть у камина в своём шерстяном платье — тёплом, удобном, с длинными рукавами, которые можно завернуть на манжетах, — заваривать чай в маленьком глиняном чайнике и читать книги, которые пахнут воском и кожей. Я буду смотреть, как огонь пляшет на стенах, и слушать треск поленьев, и мне не нужно будет платье с золотым шитьём. А она будет ходить по коридорам в бархате, и её шаги станут тише на каменных плитах, и свет свечей будет отражаться от серебряной вышивки, и замок станет красивее от её счастья — от того света, который зажгли в ней эти ткани, и от той улыбки, которую она теперь не сможет спрятать.

Я улыбнулась этой мысли, и мы продолжили спускаться по винтовой лестнице — я следом за ней, наблюдая, как её тень скользит по стенам впереди, длинная и лёгкая, как бабочка. Ступеньки уходили вниз, виток за витком, и воздух становился всё теплее, насыщеннее знакомыми запахами замка — древесины, очага, сухих трав. Внизу нас ждал вечерний свет, и я знала, что за ужином Лидия будет говорить о платьях, и глаза её будут блестеть, и Мира с Ульей будут слушать её с любопытством, и я буду сидеть рядом и чувствовать, как этот день — тихий, простой, почти обычный — стал одним из тех, что останутся в памяти тёплым пятном надолго.

Глава 3

Наутро после первых заморозков я проснулась оттого, что в комнате было особенно тихо. Не слышно было обычного утреннего ветра, не доносилось карканья ворон за окном, и даже половицы под ногами кого-то из слуг не скрипнули в коридоре. Тишина стояла плотная, почти осязаемая — та, что бывает только в первые морозные утра, когда воздух становится густым и хрупким. Я поднялась с постели, накинула шерстяную шаль поверх ночной сорочки и подошла к окну босыми ногами, ступая по прохладному деревянному полу. Стекло покрылось тонкой ледяной сеткой — узорчатой, причудливой, словно кто-то невидимый вывел на нём кружевные ветви. Я приложила ладонь к стеклу, и холод сразу же проник сквозь кожу, заставляя отдёрнуть руку. За этим льдистым узором двор лежал под лёгким слоем инея: трава за ночь стала серебристой, жёсткой, и каждый стебелёк отливал на солнце холодным блеском; крыша сарая сияла, будто её посыпали мелкой солью, а доски забора покрылись белым пушистым налётом, таким тонким, что казался первой сединой земли. Я открыла окно на щелочку, и холодный воздух хлынул внутрь — он был сухим, колючим, с запахом замёрзшей листвы и далёкой печной золы. Мое дыхание вырвалось белым паром, и я понаблюдала мгновение, как он тает в утреннем свете.

Я оделась теплее — надела шерстяное платье поверх тонкой рубашки с длинными рукавами, плотные чулки и мягкие домашние башмаки, — и спустилась вниз. Лестница была холодной под ногами, но в холле уже горел камин, и Эста, должно быть, растопила его рано. Я выпила горячего чая с мятой, ощущая, как тепло разливается по горлу и спускается в грудь, и села у окна в холле, глядя на утренний замёрзший двор. Стекло здесь было больше, чем в моей комнате, и сквозь него я видела каждую деталь: как иней лежит на ветках старого куста, как фонарь у ворот ещё слабо мерцает в бледном свете наступающего дня, как Остин переходит двор, и пар от его дыхания поднимается над головой белым облачком.

Жизнь в замке текла спокойно и размеренно. Я знала, что оранжерея на третьем этаже уже зеленеет — первые всходы петрушки и базилика пробились сквозь тёмную землю тонкими, почти прозрачными стебельками с крошечными семядольными листочками, и Эста счастливо ахала каждый раз, когда поднималась туда с лейкой. Я видела это по её глазам, когда она возвращалась к ужину. Библиотеку начали заполнять книгами из башни, и по вечерам при свете свечей там становилось тепло и уютно — стулья уже были расставлены, и Мира повесила на окна плотные портьеры, чтобы не дуло. Конюшня была утеплена, лошади стояли в сухости, и Остин даже повесил