Телохранитель для пышки 2 - Рэй Харт

крикнуть — получается только глухое мычание в его ладонь. Я кусаю её изо всех сил, он вскрикивает и тут же ударяет меня по лицу. Больно, останется синяк.

Ноги не находят опоры. Меня волокут назад, к дороге. Я слышу две пары ботинок, чёткий ритм, без суеты, работают слаженно. Как назло, рядом нет ни одного человека.

Волокут в серый седан — тот самый, что следил за мной.

Дверь открывается раньше, чем я успеваю сообразить и ещё раз попытаться крикнуть. Меня заталкивают на заднее сиденье — грубо, не церемонясь. Голова ударяется о дверной проём, перед глазами плывут звёзды.

— Лежи смирно, — голос низкий, совершенно без эмоций. Как если бы продавец на кассе просто спросил, нужен ли мне пакет.

Колено вдавливает меня в сиденье, пока второй связывает запястья. Пластиковые стяжки. Я чувствую, как они впиваются в кожу.

— Ноги тоже свяжу. Она брыкается.

— Давай быстрее.

Щёлкают ещё две стяжки — на лодыжках. Я яростно дёргаюсь, усложняя им миссию.

Потом мне на голову натягивают мешок. Ткань плотная, пахнет пылью и чужой стиркой. Темнота становится абсолютной.

И в бок — удар.

Сильный. Наотмашь. Я сгибаюсь, выдыхаю со свистом, скулю сквозь ткань. Боль горячая, растекается по груди.

Ничего не сломано, кажется. Мои жировые запасы, над которыми усмехался муж, сейчас, возможно, спасли меня от перелома ребра.

Я усмехаюсь — горько, с отчаянием. И утыкаюсь лицом в пол машины.

Двигатель взревел. Седан резко срывается с места, и меня отбрасывает в сторону.

Я ничего не вижу сквозь чёрный мешок. Не могу громко кричать — ткань мешает. Работает только слух и осязание.

Внутри мне очень страшно, и я здорово злюсь — и на них, и на себя за свою бестолковую неосторожность. В голове крутятся вопросы.

Почему меня не застрелили на улице? Было бы проще. Один выстрел — и всё. Вместо этого — похищение, машина, мешок. Зачем?

Не убьют, поняла я вдруг. Если хотели убить — убили бы сразу. Значит, им что-то от меня нужно. Выкуп? Информация? Или просто хотят увезти подальше, чтобы никто не нашёл.

Мы едем минут двадцать, не меньше.

Я хочу о многом спросить. Мычу сквозь ткань — яростно, глухо, бессмысленно.

Никто не отвечает.

— За нами хвост, — говорит один из похитителей. Спокойно так, будто сообщает второму о погоде на завтра.

Машина резко ускоряется. Меня бросает вперёд — головой о спинку.

— Чёрный «Форд». От самого центра тащится, — отвечает второй.

— Отрываемся.

И началось.

С визгом шин седан ныряет в поворот. Меня мотает по сиденью — плечом о дверь, затылком об стекло. Удар, второй, третий.

Лёжа на боку, я пытаюсь сгруппироваться, поджать колени к животу. Но связанные ноги не слушаются.

Машина петляет. Смена полосы, резкое торможение, снова разгон.

— Не отстаёт, сука.

Я ударяюсь головой о стекло в четвёртый раз. В ушах звенит.

Решаю просто лечь на пол. Не сопротивляться. Не пытаться встать. Пусть делают что хотят. Я ничего не могу изменить.

Секунды тянутся как минуты.

Вдруг — удар.

Сзади. Сильный. Меня подбрасывает вверх, и я снова падаю, ударяясь локтями, плечами, рёбрами — всё тело болит.

— Настойчивый сукин сын! — рявкает один из бандитов.

Моё сердце бьётся как пичужка. Колотится так, что я боюсь — выскочит.

Следующий удар — уже сбоку. Машину заносит, визг покрышек, запах палёной резины. Меня швыряет вперёд — я упираюсь в передние сиденья лбом, потом грудью, потом всем телом.

Хлопок. Громкий, как выстрел.

Подушки безопасности сработали на переднем сиденье. Я слышу шипение, мат, тяжёлое дыхание моих похитителей.

Потом — удар. Короткий, резкий. Машина во что-то врезается. Меня выбрасывает вперёд по инерции, потом назад, о спинку.

Звон в ушах. Наступила полная тишина, всего на секунду. Потом — звуки.

Скрежет металла. Шаги по асфальту. Чей-то крик.

Я не могу пошевелиться. Лежу скрюченная на полу, с мешком на голове, со связанными руками и ногами, и слышу только хруст гравия под чужими ногами. Я обессиленно мычу сквозь ткань.

Дверь со стороны водителя открывается. Тяжёлый удар. Вскрик.

Ещё удар. Кто-то падает на землю.

— Варя, ты жива? — Голос. Низкий, с хрипотцой. Его голос.

Максим.

Я дёргаюсь, мычу в ткань — громко, отчаянно, не в силах сдержаться.

«Я жива! Я здесь!»

Вторая дверь — моя. Ручка дёргается. Не открывается.

Удар ногой по двери — с такой силой, что металл вибрирует и машина качается. Ещё удар. Дверь поддаётся, скрипит, открывается.

Сильные руки хватают меня за плечи, вытаскивают наружу. Не грубо, но достаточно быстро. Мешок сдёргивают — свет бьёт по глазам, я щурюсь, ничего не вижу сначала.

Потом вижу его.

Действительно Максим. Мне не показалось. Мой вечный спаситель!

Стоит рядом на коленях, тяжело дышит. Его лицо — не в лучшем состоянии. Разбитая губа, свежий синяк на скуле, рассечена бровь — кровь течёт по виску.

Но глаза — живые, любимые, но до чёртиков злые.

Слава Богу! Он жив!

Я хочу броситься к нему. Дёргаюсь, но руки связаны за спиной, ноги тоже. Я просто падаю вперёд, утыкаюсь лицом ему в грудь.

Он не обнимает в ответ. Не развязывает.

Отстраняет — холодно, без нежности. Берёт за локоть, удерживает на весу.

— Я говорил тебе не оставаться одной, — голос глухой, рваный. Он не кричит. Но тон такой, что крика не нужно. — Я говорил сидеть и не выходить из квартиры. Говорил, Варя?

Я молчу. Потому что сказать нечего. Он прав. Я виновата.

— Я говорил? — повторяет жёстче.

— Да, — шепчу я.

И тут меня начинает трясти. Ноги подкашиваются, я сползаю вниз, к земле. Он поддерживает — за руку, сухо, механически. Не прижимает к себе совсем.

Три дня. Мы не виделись три дня. А теперь он кричит на меня.

Нет, не кричит. Говорит сквозь зубы. Что намного хуже.

Я понимаю, почему он злится. Потому что боится. Потому что любит меня, дурочку. Потому что я только что чуть не погибла у него на глазах.

Но понимание не делает мою больную обиду меньше.

Вдруг он хватает меня за плечи — обеими руками — и притягивает к себе. Сильно. Резко. Почти грубо. Так хватают последний спасательный круг, когда корабль идёт ко дну.

— Ты представляешь, как я испугался? — теперь он почти кричит. Мне в макушку, в волосы, в самую душу. — Если бы я не успел — не знаю, что они сделали бы с тобой.

Он обнимает так, что хрустят мои кости. Я чувствую, как колотится его сердце — часто, сбивчиво. Не как у человека,