Развод с осложнениями - Анна Верес

Она вошла.

Пётр Ильич кивнул из-за газеты — «Доброе утро, Анна Васильевна». Николаев лежал, смотрел в потолок. Анна уже знала: завтрак не тронут, на столик поставили, он не открыл.

— Алексей, — сказала она, подходя. — Доброе утро.

Он повернул голову. Посмотрел. Лицо — молодое, осунувшееся, с тёмными кругами. Взгляд не то чтобы пустой — скорее как у человека, который смотрит на что-то внутреннее, а не на тебя.

— Доброе, — сказал он.

— Как спали?

— Нормально. — Пауза. — Не очень.

Хотя бы честно.

— Болит что-нибудь?

— Нет. Рёбра немного, если повернуться резко. Но уже намного меньше.

— Это хорошо. — Анна взяла его запястье. Пульс семьдесят два, ритмичный. — Завтрак не съели.

— Не хотелось.

— Понимаю. Но нужно есть, Алексей. Организм восстанавливается, ему нужно топливо.

Он посмотрел на завтрак — каша, хлеб, компот — без особого выражения.

— Угу.

Анна присела на стул у его кровати. Не над ним, не стоя — это важно, она знала: когда ты над человеком, разговор получается другим.

— Как вы в целом? — спросила она.

Николаев помолчал.

— В целом нормально, — сказал он и по интонации было ясно, что он сам не уверен, правда это или нет.

— Вы из Москвы? — спросила Анна — ни к чему особенному, просто чтобы разговор пошёл.

— Подмосковье. Одинцово.

— Работаете?

— Работал. — Он помолчал. — Программист. Сейчас... на больничном.

— Понятно. Есть кто-то, кто приезжает?

— Мама приходила в среду.

— Больше никто?

Он чуть поднял бровь — не раздражённо, скорее как-то обречённо.

— Девушка... мы расстались. До аварии. За неделю примерно.

— Понятно.

— Нет, — сказал он неожиданно, и что-то в голосе было почти жёстким, — ничего не понятно. Или понятно, не знаю. Просто всё сразу навалилось, и теперь я лежу и смотрю в потолок и не могу понять, что с этим делать.

Анна не торопилась отвечать.

— Это нормальная реакция, — сказала она. — Авария — это сильный стресс. Даже если физически всё заживает, психика обрабатывает произошедшее медленнее.

— Психика, — повторил он. — Я понимаю. Я же понимаю это. Умом понимаю. А толку?

— Толку немного, — согласилась Анна. — Понимание помогает меньше, чем хотелось бы. Но немного помогает.

Он посмотрел на неё с чем-то, похожим на удивление — видимо, не ждал такого ответа.

— Я отправила заявку на консультацию психолога, — сказала Анна. — Его зовут Роман Сергеевич, он работает в больнице по вторникам и четвергам. Скорее всего, он к вам зайдёт на этой неделе.

— Я не... — Николаев начал что-то говорить и остановился.

— Что?

— Я не привык к психологам.

— Большинство людей не привыкли, — сказала Анна. — Это не страшно. Можно просто поговорить. Роман Сергеевич не из тех, кто заставляет что-то делать.

Николаев помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. Без энтузиазма, но и без отказа.

— Хорошо. — Анна встала. — И ещё, Алексей: съешьте кашу. Хотя бы половину.

Он посмотрел на тарелку.

— Она остыла.

— Это правда неприятно, — согласилась Анна. — Я попрошу Свету принести горячую.

Что-то чуть изменилось в его лице — не улыбка, но что-то рядом.

— Спасибо, — сказал он.

* * *

Обход закончился к десяти. Анна вернулась в ординаторскую, налила кофе — на этот раз с сахаром, специально напомнила себе, — и открыла журнал назначений.

Через полчаса в дверь заглянул Владимир Семёнович Кравцов — заведующий отделением, шестьдесят лет, лысоватый, в очках с толстыми стёклами, которые он постоянно снимал и протирал, как будто от этого в них появлялась дополнительная ясность.

— Соколова. — Он вошёл, прикрыл дверь. — Минута есть?

— Конечно, Владимир Семёнович.

Он сел напротив, снял очки, протёр, надел.

— Как ты?

Анна посмотрела на него.

— В рабочем смысле? Или...

— В обоих. — Он смотрел прямо, без лишних слов — Кравцов не умел ходить вокруг да около и не пытался делать вид, что умеет. — Слышал про развод. Не специально — Мария Петровна из регистратуры... ну ты знаешь, как у нас новости расходятся.

— Знаю, — сказала Анна без раздражения. Больница — это деревня, она приняла это давно.

— Я не лезу в личное, — сказал Кравцов. — Но ты моя лучший терапевт, и если тебе нужен отпуск — скажи. Придумаем.

— Не нужен, Владимир Семёнович.

— Уверена?

— Уверена. — Она подумала. — Мне лучше здесь. Серьёзно.

Он смотрел на неё ещё секунду. Кивнул.

— Хорошо. Но скажи, если что.

— Скажу.

— Николаев в шестой, — сказал он, переключаясь. — Ты заявку на психолога отправила?

— Вчера ещё.

— Роман Сергеевич сказал, зайдёт в среду. — Кравцов снял очки, снова протёр. — Мальчик как?

— Тяжело ему. Физически — хорошо. Остальное — сложнее.

— Вижу. — Кравцов встал. — Хорошо. Работай.

— Работаю.

Он уже дошёл до двери, когда обернулся.

— Аня, — сказал он, и это «Аня» вместо «Соколова» остановило её.

— Да?

— Я знаю, что ты сейчас несёшь всё сама. — Он сказал это просто, без патетики. — Это правильно — нести. Это по-твоему. Только не доноси до точки, после которой уже не ставишь кружку на полку, а роняешь.

Анна смотрела на него.

— Хорошо, — сказала она.

Он кивнул и вышел.

Анна посмотрела на свою кружку с кофе.

С сахаром. Горячий.

Маленькие победы.

* * *

В три часа дня позвонила мама.

— Даша хочет рассказать тебе про пирог, — сказала мама без предисловия.

— Мама мааам я сама! — услышала Анна, и потом трубка явно перешла к другим рукам, потому что всё стало громче и ближе. — Мама, мы испекли пирог с яблоками и корицей, и он немного подгорел с одной стороны но бабушка говорит это просто загорел и это нормально, а я отрезала себе кусок вот такой, — судя по всему Даша показала руками, не учитывая, что это телефонный разговор, — и он вкусный, ты приедешь?

— Завтра утром, — сказала Анна. — Обязательно.

— А мне оставить кусок?

— Оставь, конечно.

— Большой или маленький?

— Средний.

— Хорошо. — Деловая пауза. — Мама, а ты сегодня ела?

Анна улыбнулась.

— Ела. Яичницу.

— Это хорошо. — Четыре года, но интонация была точь-в-точь бабушкина. — Тогда пока! Я побегу, мы ещё в шашки играем.

— Пока, солнышко.

Трубка снова переключилась.

— Слышала? — сказала мама.

— Слышала.

— Аня...

— Мам. Я в порядке.

Мама помолчала.

— Завтра в девять мы тебя ждём. Я блинов напеку.

— Мам, не нужно столько—

— В девять, — повторила мама. — Всё.

— Хорошо. В девять.

Анна опустила трубку.

За окном ординаторской шёл апрельский дождь — мелкий, неуверенный, как будто тоже не решивший, стоит ли.

Она подумала о Даше — о том, как та показала руками размер куска пирога в телефонный разговор. Это было так похоже на неё — жить полностью, не делая поправку на обстоятельства.

Четыре года. Ещё не закрылась.

Зинаида Павловна была права.

Анна открыла журнал назначений и вернулась к работе.