Новое тело для попаданки - Ариана Рос

Я поднимаю на неё глаза. Дочь. Это тело принадлежало её дочери.

— Простите... — шепчу я.

— Не за что прощать, — она качает головой. — Она ушла. Ты пришла. Теперь ты — это ты.

— Пойдём, — говорит старуха после долгой паузы. — Здесь нельзя оставаться. Пойдём ко мне.

Она помогает мне подняться. Я еле переставляю ноги, будто безвольная кукла. Мы идём в лес, по узкой тропинке, мимо корявых деревьев, которые ветками больно цепляются за мою кожу — я машинально отмахиваюсь и даже не замечаю дороги. В голове — туман.

Хижина появляется внезапно. Маленькая, старая, покосившаяся. Мы заходим. Внутри пахнет травами и теплом. Старуха молча укладывает меня на деревянную лежанку, укрывает шерстяным одеялом. Я подчиняюсь, ничего не чувствуя внутри себя.

— Выпей, — она подносит к моим губам глиняную кружку с мутной жидкостью.

— Что это?

— Пей. Легче станет.

Я послушно глотаю. Отравит? Плевать! Тёплая жидкость обжигает горло, оставляет горьковато-травяное послевкусие.

И тут из меня, наконец, вырывается всё. Не крик — глухой, утробный вой, который я душила в себе с того самого момента, как открыла глаза на берегу. Я вою, уткнувшись лицом в колючее одеяло, пахнущее дымом и травами. Вою по Роберту, который, возможно, уже мёртв. По маме, которую похоронила десять лет назад. По себе — той, рыжей, нескладной, но живой. Настоящей. Я оплакиваю Марьяну Лебедеву, потому что больше никто этого не сделает.

Ведующая не мешает. Просто сидит рядом, положив сухую ладонь мне на голову, и ждёт. И в этом молчании больше сострадания, чем в любых словах.

Веки тяжелеют. Я ещё пытаюсь что-то сказать, спросить, но сон наваливается камнем и утягивает в темноту.

Глава 2

Марьяна

Просыпаюсь от того, что кто-то трясёт меня за плечо. Резко сажусь, хватая ртом воздух. Во рту пересохло так, что язык скрежещет по зубам. Вокруг не больничная палата и не моя комната в общаге, а тесная хижина, залитая утренним светом. Пахнет травами, сушёными грибами и дымом. Я с трудом фокусируюсь на реальности. Где я? Наяву или во сне?

Но тут воспоминания, словно гадюка, вползают в мою голову: убийство Роберта, берег океана, старуха, новое тело… Я хватаюсь за лицо.

— Ну, выспалась, касатка? — скрипучий голос раздаётся возле меня.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Старуха сидит на табурете у моего изголовья. Теперь, при свете дня, я могу рассмотреть её лицо — глубокие морщины, седые волосы, собранные в пучок на затылке, и глаза. Удивительные глаза — молодые, острые, цепкие. Такими глазами смотрят люди, которые видели слишком много, чтобы чему-то удивляться.

— Бабушка, сколько я спала? — мой голос звучит сипло, чужо. Я пугаюсь, когда слышу себя.

— Моё имя — Веда, ведующая, — со вздохом говорит старуха, — Спала ты всю ночь и половину утра. Пора вставать. Дело есть.

Ведующая поднимается и идёт к очагу, где уже булькает что-то в глиняном горшке. Она переставляет горшок на стол.

Я сажусь, свешиваю ноги с лежанки и смотрю на свои руки. Не мои руки. Ничего моего в этом теле нет. Провожу рукой по длинным светлым шелковистым волосам. Осматриваю худые лодыжки и маленькие изящные ступни.

— Ведующая... — повторяю я имя старухи, — Скажите... это тело... оно чьё?

Ведующая замирает. Медленно поворачивается. В её глазах отражается боль. Такая старая, въевшаяся, что кажется частью лица.

— Моей дочери, — говорит она глухо, а по морщинистой щеке сползает слеза, — Адель. Её больше нет.

У меня перехватывает дыхание. Адель. Теперь я знаю её имя. Имя женщины, которая когда-то смотрела в это зеркало, касалась этих волос, улыбалась этой улыбкой. Что она чувствовала? О чём мечтала? Ведующая не говорит, за что её дочь могли невзлюбить, но я чувствую — за этим молчанием стоит что-то тяжёлое. И теперь это бремя — нести её облик, не зная её грехов.

— Я... простите. Я не хотела...

— Встань, — говорит она тихо, — Подойди к зеркалу.

Я сползаю с лежанки, ноги дрожат, но держат. Подхожу к маленькому мутному зеркалу, пристроенному на подоконнике. Смотрю...

В горле застревает ком, сердце начинает бешено колотиться в груди. Из зеркала на меня смотрит другая девушка.

Тонкое, почти прозрачное лицо, точеные скулы, огромные серые глаза в обрамлении светлых, пушистых ресниц. Губы — пухлые, насыщенно-розовые, чуть приоткрытые в испуге. И волосы — длинные, тяжёлые, настоящий блонд, рассыпавшиеся по плечам.

Я подношу руку к лицу. Девушка в зеркале делает то же самое. Длинные, изящные пальцы касаются щеки — и под ними не моя рыхлая веснушчатая кожа, а гладкий, тонкий фарфор.

— Ты не виновата, — говорит старуха, — Она уже была мертва, когда ты вошла в это тело. Душа ушла. Осталась только оболочка.

Веда подходит ближе. Берёт мои руки — чужие руки — в свои, морщинистые, тёплые.

— Слушай меня, касатка. Времени мало, а сказать надо много.

Я киваю, не смея выдернуть руки у этой настрадавшейся старушки.

— Та тварь, что забрала мою девочку и подвела её на смерть, его зовут Безликий. Это древний дух из межмирья. Он кочует по мирам, высасывает магию, подстраивает миры под себя. Ему нужны тела — сильные, с мощной кровью. Он уже уничтожил одну женщину много лет назад, разрушил изнутри. А потом на долгие годы затаился, — продолжает Ведующая, и её голос становится глуше. — Я уж думала, он сгинул. Но нет — выждал, набрался сил и нашёл новую жертву. Мою Адель. Она была ослаблена безответной любовью, он сломал мою дочь. Теперь злой дух снова здесь, добивается своего.

— Здесь? — по спине бегут мурашки, — Он рядом?

— Пока нет. Но он близко. Я чувствую, — Ведующая сжимает мои пальцы. — Тот пространственный разлом, через который ты перешла сюда... он не закроется сам. Безликий будет вытягивать с помощью него магию из этого мира, пока мир не обессилит. А потом злой дух найдёт себе новое тело, чтобы править Интеррией.

— Зачем вы мне это говорите? — шепчу я, холодея внутри.

— У меня оставаться опасно, — продолжает старуха, — Ты пойдёшь в Академию магии. Это на севере, по лесной тропе дня два пути. Там есть целитель, Том Грей. Он древний маг, много знает. Он придумает, как защитить наш мир. Скажешь, Ведующая прислала. Будешь