Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

вели к одним и тем же людям — тем, кто сидит выше и чьи карманы глубже моих. Любая официальная проверка утонула бы в бумагах, а неофициальная — в крови моих же людей. Единственный способ докопаться до правды — дать преступникам поверить, что я клюнул на их наживку. Что я ослеп от горя и буду грызть тех, кто под руку попадётся. Так они расслабятся. И тогда я ударю. Либо я убиваю вас обоих — быстро, чисто, без лишних разговоров — и никогда не узнаю правду. Либо оставляю тебя в живых… и ты, сама того не зная, приведешь меня к тому, кто это сделал.

Вера отступила на шаг, потом на второй, пока спиной не уперлась в книжный шкаф, полный одинаковых кожаных корешков — наверное, для красоты, потому что такие люди редко читают, они предпочитают держать книгу закрытой, чтобы никто не видел, что внутри.

— То есть… — она сглотнула, горло пересохло так, что язык прилип к нёбу. — Я наживка?

— Ты пепел, Вера. — Савва встал из-за стола, и это движение было плавным, кошачьим, без единого лишнего звука. Он обошел стол, приблизился так, что она снова почувствовала этот запах — виски, табак, дезодорант и ещё что-то чужое, личное, что бывает только у тех, кто живёт на грани. — Алиса была огнём. Ярким. Коротким. Она горела так сильно, что я ослеп. А ты — то, что остается, когда огонь гаснет. И я буду нюхать этот пепел, пока не пойму, кто задул свечу.

Он поднял руку и провел костяшками пальцев по её скуле — нежно, почти ласково, омерзительно нежно для того, кто несколько часов назад рвал на ней одежду и брал силой. Вера замерла. Её тело снова предавало — внутри всё оборвалось, ухнуло вниз, в тот самый жар, что она испытала на бетонном полу гаража, и этот жар был страшнее любой угрозы, потому что он был неподвластен разуму.

— Ты искала справедливость, — прошептал Савва, и его дыхание коснулось её губ. — Её нет. Есть только я. И мой способ.

Он убрал руку, развернулся и отошел к окну, встал спиной, глядя на темный сад, где фонари выхватывали из темноты мокрые ветки деревьев и капли дождя, повисшие на листьях. Вера осталась стоять у шкафа, боясь пошевелиться, боясь, что ноги подкосятся.

— Сегодня ночью ты будешь спать в моей спальне, — сказал он, не оборачиваясь. — Не на полу. В постели. Я хочу чувствовать, как ты дышишь. Как ворочаешься. Как боишься. — Он замолчал на несколько секунд, и в этой тишине снова затикали часы. — А завтра я позвоню одному человеку. И ты начнешь работать не в хосписе, а рядом со мной.

— Кем? — выдавила Вера, и голос её сел, превратился в хрип, похожий на тот, каким говорил её брат.

Савва обернулся через плечо. Улыбнулся вполоборота — не той страшной улыбкой, а другой, почти печальной, словно он видел нечто, что ей было не дано разглядеть. И сказал так, будто речь шла о погоде или о цене на нефть:

— Моей тенью. Моей болью. Моей девочкой на побегушках. А если повезет — моим прокурором. Потому что ты единственная, кому я могу доверять. Как думаешь, почему?

Вера не ответила. Она стояла посреди его кабинета — грязная, в чужом мешковатом спортивном костюме, с ноющей болью между ног и с одним единственным пониманием, которое пробивалось сквозь страх, сквозь отвращение, сквозь тот самый предательский жар внизу живота.

Он не лжет. Он действительно доверяет ей.

Потому что он только что признался: «Я знаю, что твой брат не виноват».

А значит, весь этот ад — гараж, насилие, кляп, слёзы, холодный бетон — был не местью. Это была проверка. Жестокая, унизительная, почти звериная проверка на прочность. Он смотрел, сломается ли она. Заплачет ли. Попросит ли пощады. Она не попросила.

— Ты чудовище, — сказала Вера, и эти два слова стоили ей больше усилий, чем вся предыдущая ночь.

Савва кивнул, и на его лице не дрогнул ни один мускул.

— Да, — сказал он просто, как говорят «дважды два — четыре». — Но теперь ты мое чудовище. Иди в душ. Третья дверь направо. Полотенца в шкафу. Через час я поднимусь.

Он отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.

Вера пошла к двери, и каждый шаг давался ей как по минному полю — она не знала, что взорвется в следующую секунду, её собственное сердце или его терпение. На пороге она замерла, обернулась, но так и не решилась спросить то, что вертелось на языке: «Почему именно я?»

Потому что ответ она знала. Она была удобной. Беззащитной. Привязанной к брату, как к якорю. Идеальной наживкой. Идеальной тенью. Идеальной вещью.

В коридоре, прижимаясь спиной к прохладной стене, она выдохнула — долго, со всхлипом, как выдыхают, когда боишься, что следующего вдоха может не быть. И пошла искать душ.

Вода была горячей, почти обжигающей, и она стояла под ней, глядя, как розовые ручейки стекают в сливное отверстие. Кровь? Нет, не кровь. Смывала его запах. Его прикосновения. Его унижение. Но как смыть то, что внутри? Как смыть тот момент, когда её тело сказало «да»?

Она не знала. Она только знала, что теперь её жизнь разделилась на «до» и «после». И в этом «после» не было места прежней Вере. Только пепел.

А в кабинете, глядя на темный сад, Савва медленно достал телефон и набрал номер. Гудок. Второй. Третий.

— Глеб, — сказал он, когда на том конце ответили. — Завтра у нас новая сотрудница. Подготовь документы. И убери всех, кто может задавать лишние вопросы. — Он помолчал. — Да, ту самую. Приведи в порядок. И запомни: её брат — в неприкосновенности. Если с ним что-то случится, я лично сниму шкуру с каждого, кто к нему прикоснулся.

Он сбросил вызов и поднес стакан с виски к губам. За окном начинался новый день, серый, промозглый, без единого луча солнца.

Именно такой, какой ему нужен.

Глава 4. Тень на стене

Спальня Саввы оказалась совсем не тем, что Вера ожидала увидеть, когда, выйдя из душа с мокрыми волосами и чужим полотенцем на плече, переступила порог его личного пространства. Здесь не было ни черного шелка, который она почему-то представляла обязательным атрибутом мужчин его склада, ни порножурналов на тумбочке, ни оружия под подушкой, о котором предупреждали все криминальные сериалы. Вместо этого её встретила огромная кровать с серым льняным бельем — простым, дорогим, какое показывают в журналах про