Пепел. Каждую ночь на коленях - Ирина Савицкая

скандинавский дизайн, — стены цвета утреннего тумана и несколько черно-белых фотографий гор, развешанных в строгом порядке. Суровых, молчаливых гор без единого человека на кадрах. Такое место скорее подошло бы монаху, далекому от мирской суеты, или художнику, бегущему от людей, но никак не человеку, который несколькими часами ранее рвал на ней одежду в грязном гараже.

— Раздевайся, — сказал он, входя следом и закрывая за собой дверь с мягким, почти неслышным щелчком.

Вера не пошевелилась. Она стояла у порога, сжимая в кармане спортивных штанов тот самый комок трусов — единственное, что осталось от её прежней жизни, от той Веры, которая ещё утром не знала вкуса чужой крови на губах и тяжести чужого тела на своём. И сейчас эти трусы казались ей не просто бельем, а последним оплотом нормальности, маленьким флагом, который она не готова была спустить.

— Я сказал, — голос Саввы стал тише, а значит, как она уже успела понять, гораздо опаснее, потому что настоящая угроза не кричит, она шепчет, — раздевайся. Я хочу видеть тебя, а не эту тряпку.

Она начала медленно, почти ритуально, будто каждый жест был частью какого-то страшного танца, который она не выбирала, но который уже выучила наизусть. Сначала стянула кофту через голову, и мокрые волосы рассыпались по голым плечам холодными прядями. Потом — штаны, которые упали к щиколоткам бесформенной серой лужей. Она осталась в одном белье — лифчика не было, он сгорел в том гараже вместе с её униформой, — и инстинктивно, по-женски, по-детски почти, прикрыла грудь руками, скрестив их на животе.

Савва рассмеялся. Коротко, как выстрел из глушителя, — звук, который не слышат соседи, но который убивает наповал.

— Стыдиться? — переспросил он, и в его голосе не было насмешки, было искреннее, почти наивное удивление. — После того, как кончала на бетоне? После того, как сама обхватила меня ногами и зарылась ногтями в спину?

— Я не стыжусь, — соврала Вера, и ложь получилась такой же прозрачной, как вода из-под крана. — Я замерзла.

Он подошел — медленно, как приближаются к раненой, но всё ещё опасной дичи, — и убрал её руки, просто разведя их в стороны, без усилия, без борьбы. Посмотрел на её грудь — без того голода, без той животной похоти, что она видела в гараже, с каким-то странным, почти медицинским интересом, словно он изучал не её тело, а ту реакцию, которую оно выдавало. Большим пальцем, грубым, с обкусанным ногтем, провел по соску, и тот мгновенно, предательски встал, будто только и ждал этого прикосновения.

— Не врешь, — кивнул Савва, и уголок его губ дрогнул в подобии улыбки. — Дрожишь, да. Но не от холода.

Он отошел, и Вера выдохнула — не поняла даже, что задерживала дыхание. Он открыл шкаф, огромный, во всю стену, с идеально разложенными вещами — все темные тона, все дорогие ткани, — и бросил ей на кровать мужскую футболку. Черную, мягкую, пахнущую им — тем самым коктейлем из виски, табака и чего-то ещё, от чего кружилась голова.

— Надень. В кровати не мерзнут.

Вера натянула футболку через голову, и та упала до середины бедра, скрыв всё, что он только что рассматривал с таким бесстыжим спокойствием. Ткань была теплой, словно он носил её сегодня, и это чужое тепло проникло под кожу быстрее, чем она успела подумать о том, что это значит.

Савва разделся сам — быстро, без стриптиза, без желания произвести впечатление. Скинул куртку, потом футболку, потом джинсы, и Вера не смотрела, правда не смотрела, но уголком глаза, краем сознания всё равно увидела: его тело оказалось картой шрамов. Круглые, с ровными краями — от пуль, их было не меньше пяти. Рваные, неровные — от ножа, эти тянулись по ребрам, по плечам, по животу. И одна татуировка, которую невозможно было не заметить, даже если очень стараться: на левой стороне груди, прямо над сердцем, готическим шрифтом было выведено женское имя. Алиса.

Он носит её под кожей, — поняла Вера с какой-то острой, режущей ясностью. — А теперь хочет, чтобы я спала рядом с этой татуировкой. Чтобы я чувствовала её тепло. Или холод.

Они легли в темноте — он не стал включать свет, только ночник в углу отбрасывал слабую тень на серые стены. Под одно одеяло, но не касаясь друг друга, как два незнакомца, которых случайно поселили в одном купе поезда дальнего следования. Савва на спине, с закрытыми глазами, и его дыхание было таким ровным, что она почти поверила — он спит. Вера на боку, свернувшись калачиком, поджав колени к животу, и старалась дышать тихо, почти не дышать, боясь спровоцировать, боясь, что любое движение будет воспринято как приглашение.

— Не спишь? — спросил он через десять минут, и голос его прозвучал в тишине так внезапно, что она вздрогнула.

— Нет.

— Боишься, что во сне задушу?

Вера задумалась на несколько секунд, и ответ пришел сам собой, без участия разума, из того самого места, где рождаются самые опасные женские признания.

— Боюсь, что не задушишь.

Наступила пауза — долгая, тягучая, такая, что Вера услышала, как за окном, в темном саду, ухает сова, отсчитывая чужие грехи. А потом рука Саввы — тяжелая, с татуированными пальцами, с черепами и крестами на сгибах — легла ей на талию поверх футболки. Не двигалась, не сжимала, просто лежала, теплая, тяжелая, будто якорь, который бросили, чтобы лодку не унесло течением.

— Расскажи, — тихо попросил он, и в этом «расскажи» не было приказа — была почти мольба, такая неумелая, что Вера не сразу её узнала. — Как ты жила до. Пока я не сломал тебе жизнь.

Вера замерла, и её собственное дыхание вдруг стало таким громким, что заглушило и сову, и часы, и его ровный пульс под ладонью. Это был первый вопрос, который не звучал как приговор, первый за всё это время, когда она могла выбирать — ответить или промолчать.

— Хоспис, — начала она медленно, и слова потекли сами, будто прорвали какую-то плотину, которую она строила годами. — Смены по двенадцать часов, иногда по шестнадцать, если кто-то из ночных заболел. Мужчина на третьей койке, бывший учитель физики, умирает от рака поджелудочной, и каждый вечер он просит рассказать, как там звезды, потому что в палате нет окна. Женщина напротив, её бросили дети, она зовет меня мамой и плачет, когда я ухожу. По ночам — Костя, его судороги, его молчание, его глаза, которые спрашивают: «Зачем я живу?». Сиделка, которую я еле оплачиваю. Я успевала поспать часа три, иногда четыре, если повезет. Потом снова