Первый надрез - Кэндис Райт

недель назад мне позвонили и сообщили, что произошла авария. Милли и ее мать Мелисса попали в автокатастрофу. Я был в шоке. Даже не знал, что указан как контакт на экстренный случай. И как бы паршиво это ни звучало, первой мыслью было — жива ли Милли. Сразу помчался в больницу, ожидая худшего, но оказалось, что на моей девочке ни царапины. Убедившись, что Мелисса выкарабкается, я решил снова уйти в тень.

Именно так и поступил, когда узнал, что Мелисса беременна Милли. Отчасти потому, что боялся — моя ДНК сделает ребенка таким же сломанным, как я сам. А отчасти потому, что осознал: я опасен для них обеих.

К счастью, Мелисса всё понимала. Однажды она увидела один из моих приступов, и после этого больше не хотела иметь со мной ничего общего. Ее более чем устраивало самой растить ребенка, пока я исправно платил алименты. И я делал это. За четырнадцать лет не пропустил ни одного платежа.

Но чего я не знал — так это того, что родители Мелиссы несколько лет назад погибли при пожаре, а еще через два года ее сестра умерла от сердечного приступа. Поэтому, когда врачи сообщили Мелиссе, что у нее неоперабельная опухоль мозга — именно из-за нее она потеряла сознание за рулем и едва не убила себя и Милли, — и что жить ей осталось всего несколько недель, я оказался к этому совершенно не готов. Я был единственным родственником, который оставался у Милли. И при этом совершенно чужим.

Мелисса пережила аварию, но всё равно умирала. А все, кто мог бы забрать Милли после ее смерти, уже мертвы. Теперь между Милли и системой приемных семей стою только я. И не могу перестать думать о том, что приемная семья, возможно, стала бы для ребенка лучшим вариантом. Со мной у нее никогда не будет нормальной жизни.

Я буду ее пугать. И эта мысль не приносит того мрачного удовольствия, которое я испытываю, пугая других.

Схватив пачку сигарет, выхожу из комнаты через черный ход и обхожу здание сзади. Остановившись, достаю сигарету и зажимаю ее губами. Щелкаю зажигалкой, глубоко затягиваюсь, позволяя никотину заполнить легкие.

— Я думал, ты бросил.

Повернув голову, замечаю Мидаса, сидящего на одной из скамеек.

— Бросил. А ты что здесь делаешь?

— Наслаждаюсь тишиной и покоем.

Подхожу и сажусь рядом. Протягиваю ему пачку сигарет, но он качает головой.

— Слишком долго бросал. Если снова начну, уже не остановлюсь. Что заставило тебя опять закурить?

— Хреновый день, вот и всё.

Затягиваюсь, наблюдая, как ярко тлеет конец сигареты, и выпускаю в воздух кольца дыма.

— Ты ведь рос в приемных семьях, да?

Мидас заметно напрягается рядом со мной.

— Ага. Почему спрашиваешь?

— Есть ребенок, который может попасть в систему, вот я и задумался… каково это.

— Дерьмово. Такого я бы даже злейшему врагу не пожелал. Наверное, нормальные приемные семьи где-то существуют, но мне они, блядь, не попадались. Ты ведь знаешь, что у меня не может быть детей? Так вот, всё потому, что однажды я серьезно заболел, а семья, у которой тогда жил, не повезла меня в больницу. Началась инфекция, в итоге я остался бесплодным.

— Господи.

— Могло быть и хуже. Я всегда был здоровым лбом, так что большинство предпочитали меня не трогать. А вот мелкие дети были легкой мишенью.

В его голосе слышится что-то странное, но прежде чем успеваю спросить, он продолжает:

— Сломанные кости и швы были обычным делом. Нас морили голодом в наказание и заставляли целыми днями готовить и убираться. Но девчонкам было еще хуже. Им приходилось иметь дело с приемными братьями и отцами — больными ублюдками. Помню, одна девочка призналась приемной матери, что ее муж по ночам пробирается к ней в комнату, а эта сука ответила: если бы девочка не одевалась как шлюха, мужик бы к ней не лез.

— Какого хрена?

— Не переживай. Я навалял тому ублюдку так, что после этого он больше к ней даже не приближался.

— Жаль, меня там не было, — я бы не просто ему навалял. Выпустил бы ему кишки и заставил жрать их ложкой.

— Нет, поверь, тебе бы это не понравилось, — резко отвечает он, а потом тяжело вздыхает. — Как я уже сказал, нормальные семьи тоже есть. Просто хрен угадаешь, в какую именно попадешь.

Несколько минут мы сидим молча. Пытаюсь представить, каково это — жить с подростком, который, по сути, мне совершенно чужой. Но потом думаю о каком-нибудь мерзком ублюдке, который будет распускать руки и пытаться отнять у нее то, что принадлежит только ей одной, и кровь снова начинает закипать в жилах.

— Будь я твоим другом, сделал бы всё возможное, чтобы ребенок не попал в систему. Особенно если это уже не младенец. Все хотят усыновить малыша, а подростки никому не нужны. Они живут там, пока не становятся слишком взрослыми для системы, а потом получают дерьмовую работу и, если повезет, дерьмовую квартиру. Мне повезло. Почти сразу нашел «Души Воронов», стал проспектом и больше не оглядывался назад. Но большинство ребят, с которыми я рос в приемных семьях, либо уже мертвы, либо одной ногой в могиле.

Тихо ругаюсь сквозь зубы. Неважно, сколько хороших приемных семей существует — если есть хоть малейший шанс, что Милли попадет в плохую, этого уже достаточно.

— Всё в порядке? Вид у тебя какой-то стремный. И это я тебе говорю.

Показываю ему средний палец.

— Просто пытаюсь разобраться кое с чем.

Он смотрит на меня внимательнее.

— Это как-то связано с тем, что ты постоянно пропадаешь и пропускаешь собрания?

Поднимаю на него взгляд.

— Ты за мной следишь, Мидас?

— Пф-ф. Будто у меня нет занятий получше, чем таскаться весь день за твоей чокнутой задницей, — фыркает он.

— Занятий получше? Например, Легс?

— Без понятия, о чем ты, — отвечает он и делает глоток пива, которое я только сейчас замечаю у него в руках.

— То есть, если сегодня ночью я затащу Легс к себе в комнату, тебе будет плевать?

Его пальцы сильнее сжимаются вокруг бутылки. На секунду даже кажется, что он сейчас разобьет ее о мою голову.

— Легс может делать всё, что захочет. Она всё-таки клубная зайка, — отвечает он с таким видом, будто ему плевать.

— Меня устраивает.

Хлопнув мужчину по груди, направляюсь обратно в здание, решив не тыкать его носом в собственное дерьмо.

Почти дохожу до двери, когда он окликает меня:

— Ганнибал.

Обернувшись через плечо, смотрю на него.

— Сегодня ночью она будет со мной.

— Значит, завтра, — усмехаюсь я.