Поворот ненависти - Рамона Анка

— Гинеколог сказал, что у меня редкое заболевание. Я не могу… — я сглатываю пустоту. — А он их хочет. Очень хочет. Прямо сейчас. И я… я никогда не лишу его самого прекрасного, что у него могло бы быть.

Я опускаюсь на пол, подтянув колени к груди и обхватив голову руками. Хочу просто спрятаться, сбежать. От Мел. От самой себя. От всего.

Я слышу, как скрипит паркет под ее весом — она садится рядом. Резкий запах ударяет в ноздри. Я поднимаю взгляд и вижу, как она скручивает косяк.

Что за черт?

— Мел… прямо здесь? Хочешь, чтобы меня снова вырвало?

Она тихо смеется, спокойно прикуривая.

— С чего бы это? — спрашивает она. А затем с ироничной ухмылкой добавляет: — Сначала тебе мешает мой парфюм, теперь — косяк, до этого мешал Томас, а завтра, может, и я начну тебе мешать.

Почему у меня ощущение, что она говорит о чем-то большем?

Я в замешательстве. — Что ты несешь?

Она выдыхает дым, позволяя ему танцевать между нами.

— Я говорю, что если ты не можешь дать жизнь, то хотя бы перестань умирать каждый день ради того, кто тебя об этом не просил.

Эта фраза впивается в меня. Ощущение удара и ласки одновременно. И в этот момент я понимаю: пусть я не могу выносить ребенка, но сегодняшний Томас — это тоже нечто, созданное мной. Созданное нами обоими. Мужчина, погубленный любовью. И я — та самая погибель, которая всё еще его любит…

Нет, я не должна об этом думать. Наверное, Мелисса не поняла главного.

— Вот именно, я не могу иметь детей… — повторяю я.

— Ему не нужны дети, Джун. Ему нужна ты. Ты же не инкубатор. Он переспал с кучей женщин, если бы он хотел детей, он мог бы завести их с кем угодно, — она гладит меня по плечу, не переставая курить. — Ему нужна ты. Есть куча способов завести детей, но невозможно найти то, что есть у вас. То, что между вами, выше любых критериев и различий. Выше любой логики, — она качает головой и усмехается. — Помнишь романтические фильмы? Где он монстр, а она способна его изменить? — я киваю. — Так вот, это всё полная херня, но вы от этого недалеко ушли. Ты — добрая часть Томаса, его спокойствие. Ты настолько хорошая, что заставляешь его мечтать о семье, Джун. Так о чем мы, черт возьми, говорим? Есть миллионы способов стать семьей, но нет других способов получить такую любовь… Ты совершаешь глупость.

Я почти уверена, что половина философии Мел рождается под кайфом. Но в ее путаных, слегка невнятных словах я нахожу смысл.

Однако, как бы там ни было, я не могу изменить решение.

Я знаю, что он хочет своих детей.

И они у него будут.

Жизнь и так слишком много у него отняла, и быть со мной для него — значит автоматически что-то терять.

— Я люблю его, Мел. Больше всего на свете. Но ты не говори ему. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Я сделала выбор, и он получит то, что заслуживает, но без меня.

Я поднимаюсь с пола и иду в ванную. Слышу, как она направляется к выходу.

— Ты моя единственная настоящая подруга, Джун… я не предам тебя, не хочу терять твое доверие. Но смотреть, как он уничтожает себя, будет тяжело. Он этого не заслуживает.

Она хлопает дверью, и я валюсь на кровать. Беру пижамные штаны Тревора и его футболку. Его вещи огромные и уютные, а мне сейчас до зарезу нужен комфорт. Я ворочаюсь в постели целую вечность и замираю, только когда слышу скрежет ключа в замке. Тревор вернулся.

— Я принес тебе воду с имбирем и лимоном, красавица… — он ставит графин на тумбочку. В столовой такой изысканной посуды нет. Кажется, это хрусталь. Я невольно улыбаюсь: он, должно быть, специально ездил в город, чтобы купить его.

— Ты мой спаситель, — говорю я, не отрывая головы от подушки. — Но у меня нет сил даже сесть и попить.

По звуку я понимаю, что он берет стакан. Наполняет его и помогает мне приподняться.

— Ты справишься.

Я киваю и через силу выпиваю всё до дна.

— Спасибо, Тревор. Правда… не знаю, как тебя отблагодарить.

Он выдает свою привычную ободряющую ухмылку. Он тот еще болтун, но когда дело доходит до благодарности, никогда не отвечает.

Я встаю, чтобы найти толстовку потеплее. Мне холодно, и почему-то даже четырех включенных обогревателей в нашей спальне недостаточно. Открываю шкаф, который он мне выделил, и хватаю первую попавшуюся кофту. Подняв голову, замечаю фоторамку. Беру ее и всматриваюсь. Это фото Тревора в роли чемпиона по боксу… Чертов чемпион по боксу, который позволил какому-то парню из подворотни избить себя, даже не сопротивляясь?

Пальцы немеют. Противный червь сомнения вползает внутрь.

— Почему ты не сопротивлялся, Тревор?

Рамка дрожит в моих руках, когда я оборачиваюсь к нему. Он прислонился к стене, руки в карманах, на губах — улыбка человека, которому нечего бояться. Холодная. Презрительная. Красивая до раздражения.

— Ты о том… почему я позволил себя отделать, детка?

И вот оно. Очередное дурацкое прозвище. Неужели людям так не нравится мое имя? Правда, когда оно слетает с его губ, в нем слышится грязный оттенок удовольствия.

Проклятье.

— Именно, — отвечаю я, глядя ему прямо в глаза, словно пытаясь вытянуть ответ, который не разнесет меня в щепки.

Он двигается. Медленно. Хищно. В несколько шагов он оказывается вплотную. Я инстинктивно пячусь, пока не чувствую спиной холодную стену. Рамка всё еще зажата в пальцах.

— Я сделал это, чтобы ты увидела, кто он на самом деле, — его голос обволакивает, как сладкий яд. — Я подставился и лишился своего лица боксера, чтобы ты была со мной. Чтобы забрать тебя у него.

Его слова режут воздух, как лезвия. В его глазах обезоруживающая искренность — такая, от которой больно даже просто смотреть. И это выбивает меня из колеи, потому что