Свяжи меня - Коул Бьянка

— Никогда, — отвечаю я на оба.

Наши движения становятся хаотичными и нескоординированными. Ничто не имеет значения, кроме этой связи — этого момента, зависшего между страстью и отчаянием. Каждое прикосновение обжигает все жарче, а каждый поцелуй на вкус более важен, чем предыдущий.

Мы тонем вместе, цепляясь друг за друга, как выжившие в штормовом море. И, возможно, так оно и есть. Может быть, это отчаянное, неистовое совокупление — единственное, что удерживает нас от полного растворения.

Глава 23

Катарина

Внедорожник бесшумно движется в темноте. Я сажусь на заднее сиденье, Эрик рядом со мной, его тело напряжено. Он не прикасался ко мне с тех пор, как мы покинули территорию. Даже не взглянул на меня.

Я должна чувствовать облегчение. Меньше чем через тридцать минут я освобожусь из плена. Вернусь к своей жизни. Подальше от человека, который похитил меня, связал, доминировал надо мной.

Так почему же мне кажется, что моя грудь сжимается?

Эрик ерзает рядом со мной, костяшки его пальцев на бедре побелели. Я ловлю отражение его лица в окне — челюсть сжата, взгляд устремлен вперед, идеальный солдат. Ничего похожего на мужчину, который обнимал меня всего несколько часов назад, который шептал отрывистые признания у моей кожи.

Мой отец ждет в пункте обмена. Мужчина, который пытался принудить меня выйти замуж за Антона Петрова. Человек, который похитил невинную женщину, чтобы вернуть меня.

— Это Стокгольмский синдром? — Я шепчу сама себе, слишком тихо, чтобы кто-нибудь услышал.

Клинический термин упрощает это. Психологическая реакция. Способ моего мозга справиться с травмой. Это могло бы объяснить, почему мое сердце учащенно бьется, когда Эрик входит в комнату, или почему его прикосновения выводят меня из себя.

Но это не объясняет, что я чувствовала до того, как он овладел мной. В тот первый вечер на гала-концерте, когда наши глаза встретились, меня пронзило электричество.

Внедорожник замедляет ход, приближаясь к заброшенному складскому району. Мое время на исходе.

— Эрик. — Его имя застревает у меня в горле.

Он поворачивается и, наконец, смотрит на меня. В его темных глазах есть что-то грубое и неосторожное — то, что я замечала лишь мельком в наши самые интимные моменты.

— Не надо, — говорит он грубым голосом.

Мои пальцы находят его в темноте между нами. — Это реально? Хоть что-нибудь из этого?

Его рука поворачивается, сжимая мою с отчаянной силой. — Это имеет значение?

— Да.

Впереди появляется склад, прожекторы прорезают ночь. Машины ждут — люди моего отца. Время вышло.

Внедорожник останавливается. У меня перехватывает дыхание, когда рука Эрика в последний раз сжимает мою, прежде чем отстраниться. Отсутствие его прикосновений оставляет меня холодной.

— Мы на месте, — объявляет Виктор, ненужные слова заполняют внезапную тишину.

Я смотрю на склад впереди, его индустриальная унылость — подходящий фон для того, что кажется казнью. Не моего тела, а чего-то совершенно другого — чего-то, что расцвело во тьме между линиями противника.

— Посмотри на меня, — шепчу я Эрику.

Он поворачивается, его лицо — тщательно сделанная маска, но его глаза — Боже, его глаза выдают все. Боль. Желание. Покорность. Мускул на его челюсти подергивается, когда он сглатывает.

— Так и должно быть, — говорит он едва слышным голосом.

Я киваю, хотя внутри меня что-то разбивается вдребезги. — Я знаю.

Что со мной не так? Этот мужчина овладел мной против моей воли. Держал меня в плену. И все же мысль о том, чтобы уйти от него, разрывает меня изнутри, как колючая проволока. Я возвращаюсь к своей свободе, к своей компании, к своей жизни. Я должна испытывать облегчение.

Вместо этого я борюсь со слезами.

— Твой отец... — начинает Эрик.

— Не говори о нем. — Мой голос срывается. — Не сейчас.

Эрик протягивает руку, его покрытые шрамами пальцы зависают возле моей щеки, не касаясь ее. Сдержанность в этом жесте причиняет боль больше, чем если бы он полностью отвернулся.

— Катарина. — Мое имя в его устах звучит одновременно как молитва и проклятие.

— Пора выдвигаться, — зовет Николай снаружи.

Я закрываю глаза, запоминая его аромат — сандаловое дерево и что-то, присущее только Эрику. Когда я открываю их снова, то с силой вдавливаю сталь в позвоночник.

— Я не буду прощаться, — говорю я ему.

Его глаза темнеют. — Тогда не надо.

Дверь открывается, впуская холодный ночной воздух. Кто-то берет меня за руку, помогая выйти. Каждый шаг от внедорожника ощущается как прогулка по зыбучим пескам, мое тело восстает против растущего между нами расстояния.

Я не оглядываюсь. Я не могу. Если я увижу, что он смотрит, как я ухожу, я могу окончательно сломаться.

Хватка Дмитрия на моей руке крепкая, но не болезненная, когда он ведет меня на склад. Его лицо словно высечено из камня, глаза устремлены прямо перед собой, челюсть решительно сжата. Дело не во мне, а в женщине, которую он любит.

— Иди, — приказывает он, когда я колеблюсь на пороге.

На складе пахнет ржавчиной и моторным маслом. Наши шаги отдаются эхом от бетонных полов, когда мы продвигаемся глубже внутрь. Я высоко поднимаю подбородок, отказываясь показывать страх, несмотря на бешено колотящееся сердце.

— Она невредима, — говорит Дмитрий кому-то впереди. — С нашей стороны все договоренности соблюдены.

А вот и он. Мой отец.

Игорь Лебедев гордо стоит в своем сшитом на заказ костюме, его серебристые волосы безукоризненно зачесаны назад. Воплощение силы и контроля. Его глаза — такие же голубые, как у меня, — смотрят на меня с выражением, которое почти напоминает озабоченность.

— Катарина. — Его голос разносится через пространство между нами. — Моя дочь.

От слова "дочь" в его устах у меня переворачивается желудок. Это тот человек, который пытался продать меня Антону Петрову, как домашний скот. Человек, который похитил невинную женщину, чтобы заставить меня вернуться.

— Где она? — Требует Дмитрий, его голос напряжен от едва сдерживаемой ярости.

Отец делает жест, и дверь открывается. Охранник выводит вперед женщину — Наташу. Даже напуганная и растрепанная, она ведет себя с достоинством.

Ее крепко держит один из охранников моего отца, его пальцы впиваются ей в руку. Несмотря на ее растрепанный вид, я вижу, что она красива, у нее длинные темные волосы и поразительные черты лица. Ее губа разбита, а на скуле темнеет синяк. Мой желудок переворачивается от этого зрелища. Какие бы проблемы ни были у моего отца по отношению ко мне, эта женщина не заслуживала оказаться под перекрестным огнем.

Но что застает меня врасплох, так это выражение