(не)бездушные - Мира Штеф

Горецкий недовольно покачал головой и легонько похлопал по моим ладоням, отпуская их и накрывая одеялом.

— Ты ведь понимаешь, что я не выйду за тебя замуж? Я не могу! — проговорила я с надеждой на здравый смысл Горецкого. — Зачем вообще это делать? Так нельзя! Заставлять…

— Прости детка, но у тебя нет права выбора! — Горецкий спустился с печи и подошел к окну, откуда совсем недавно я пыталась сбежать, и встал ко мне спиной. В его голосе звучали горечь и что — то на подобии усталости или разочарования. — Я тебя не отпущу! Это без вариантов! Я буду с тобой честен! Твой отец наворотил много нехороших дел, за которые должен поплатиться! Всякое зло должно быть наказано!

— Но не такое ли ты сам зло, раз чинишь самосуд? — перебила я, не выдержав его высказываний.

Горецкий на мои слова повернулся на пятках, быстрым шагом подошел ко мне и навис горой, тяжело давя на меня морально.

— Он убил моего сына!

Горецкий рявкнул это откровение с такой болью и нажимом, что казалось, я чувствую его душевную муку. Он сжимал и разжимал кулаки, словно ему хотелось меня ударить. Но он лишь шумно выдохнул, снова отошел от меня в сторону и присел на спинку дивана.

— Мне очень жаль…

Горецкий хмыкнул, вероятно не веря в искренность моих слов.

— Я не нуждаюсь в твоей жалости, детка! Я хочу, чтобы ты поняла и вбила в свою красивенькую голову, что я не благородный принц, который будет добиваться твоего согласия, я тот страшный герой, который просто идет и берет, что ему полагается! То, что ты до сих пор жива, это и является моим тебе подарком, как и для твоего папаши! Я мог бы с легкостью свернуть тебе шею и распробовать эту победную месть на вкус, но решил пойти другим путем! Так что будь благодарна за то, что я для тебя делаю!

— Ты говоришь страшные вещи! — одними губами проговорила я, ужасаясь и окончательно разочаровываясь в человеке, который иногда проявлял себя как заботливый мужчина. — Я не понимаю, как ты можешь так поступать?

— Как я могу так поступать? А у своего отца не хочешь поинтересоваться, как он смог, не разобравшись, лишить моего сына жизни? — резко высказался Горецкий, сводя брови вместе. — Как он убил его, а меня упек за решетку на восемь долгих лет?

— Но ты пытаешься сделать то же самое сейчас со мной!

— Я дарю тебе право жизни!

— Это не жизнь! Это не мой выбор! Я не должна отвечать за ошибки отца, которого знаю всего неделю!

— Ты приняла эту жизнь, значит приняла и правила этой жизни!

— Правила бездушия и лицемерия, основанной на мести, лжи, убийствах и вершении чужих судеб?

Я была в отчаянии. Мой охрипший голос срывался. Мне стало до тошноты противно от слов Горецкого. От его позиции в жизни! То, как просто он говорил обо всем, что у меня вызывало ужас! Я подняла одеяло к подбородку и сжала ткань в кулак. Мне стало больно, но не физически, хотя все тело изрядно устало, мне было больно морально. Душа разрывалась от несправедливости жизни! О том, что я, исстрадавшаяся душа, попала к людям, не имевшим сострадания и совести! Эти люди, словно камни — бездушные и твердые!

Горецкий подошел ко мне вплотную, присел рядом и занес руку к моему лицу. Я испугалась, что он меня сейчас ударит и отклонилась назад, создавая между нами большее расстояние. Горецкий замер, посмотрел мне в глаза и снова двинулся в мою сторону, прикасаясь тыльной стороной ладони к моей щеке, которую еще днем ударил. Он погладил ее, оставляя нежные касания на коже. Я боялась отвести взгляд, наблюдая в его глазах что-то на подобие жалости.

— Я не обещаю тебе любви и ласки, детка, я очерствел в душе, но я хочу, чтобы ты знала: я буду заботиться и оберегать тебя! Как умею, как полагается! Но от тебя требуется отдача!

— Нет! — наотрез отказалась я.

Горецкий резко убрал руку от лица и жестко схватил меня за подбородок, сдавливая его пальцами. Становилось больно. На глазах проявились слезы. Я зашипела и схватила рукой его руку, пытаясь оттянуть захват, но Горецкий только сжимал пальцы сильнее.

— Я могу быть таким — жестоким, равнодушным и алчным, но предлагаю благосклонность! При любом раскладе, я возьму свое и ты будешь делать то, что я прикажу! Пойми же своей красивой головушкой — у тебя нет выбора, как и права голоса! Ты и так моя! Выбирай теперь сама, что тебе предпочтительнее! Я сегодня щедрый, даю тебе выбор! Завтра я могу этого не делать!

— Отпусти! — прошипела я, пытаясь сбросить его пальцы с лица. — Мне больно!

Горецкий не сразу убрал руку, показывая этим жестом свою власть надо мной, но потом все же отнял руку, словно убирая ее от чего-то грязного и противного. Я часто дышала, во мне кипела злость, если даже не ярость к чудовищу! На его обращение со мной! Впервые в жизни я ощутила такой спектр эмоций! Про холод и боль я практически забыла, это было неважным сейчас в сравнении с тем, что мне грозит!

Горецкий отошел от печи, на которой я сидела, но взгляда не отвел. Он смотрел на меня, склонив голову набок и хмурясь.

— Пей чай и грейся! И без шуток, больше не смей сбегать или рассчитывать на кого-то! В следующий раз я могу наказать за такое! — его голос был грубым и бесстрастным, словно лед. Таким же было и выражение лица. — Я не прощаю непослушание в отношении себя! Подумай об этом! А для того, чтобы ты точно не замышляла дурного, под каждым окном и дверью теперь дежурит человек! Из-за тебя им придется стоять на морозе!

Сказал это и ушел, оставив меня в комнате одну.

Глава 36

Мне хотелось протестовать, ругаться, рушить все вокруг. Внутри происходил такой раздрай, что кровь кипела в жилах. Я не могла осознать то, что мне сказал Горецкий! Я смотрела по сторонам в поиске идей, что мне делать, но ничего не приходило в голову. На глазах все сильнее наворачивались слезы. Слезы горечи и безысходности. Я легла на бок, снова подтянула к себе ноги и позволила всласть поплакать. Излить боль наружу, освобождаясь от нее, иначе я бы не выдержала!