Полюбите пианиста - Вера Александровна Колочкова

– достаточную сумму для покупки крепенького домика на задворках большого города. А купив домик, пошла работать нянечкой в больницу. Работа, конечно, тоже не из легких, зато подхалтурить всегда можно и полечиться заодно. В общем, жизнь, как сама Татьяна считала, у нее хорошо сладилась. Только вот замуж не вышла, так оно еще и не известно, как лучше прожить. Некоторые и замужем живут так, что не приведи господи.

В деревню к матери по праздникам наезжала. Отчим не против был этих приездов, тем более что баловала их Татьяна всякими городскими гостинцами сверх меры – месяца за три начинала к поездке готовиться. Тем и жила. От праздника к празднику. Знакомых в городе особых не образовалось, потому как не шибко грамотной была – всего лишь школу-четырехлетку деревенскую закончила, да и то с пятого на десятое, через пень-колоду. Они с матерью бедно жили, не в чем ей в школу особо и ходить-то было. И Настену, сестру единоутробную, Татьяна всей душой полюбила. Красивая росла девчонка, справная. Вертлявая только шибко да на умок легкая. Все о нарядах да о танцах думала, а соблюсти себя так и не догадалась.

Закончив школу, Настена приехала к Татьяне в город – надумала в техникум поступать. Татьяна и рада была до смерти, все не одной в дому жить, будет хоть с кем словом вечером перемолвиться. Так они и жили – хорошо, дружно да весело. Татьяна за ней, как за своим дитем, ухаживала. Да и была Настена дитем почти – по возрасту как раз в дочки годилась. А на второй год учебы преподнесла она известие, от которого сердце чуть из груди не выскочило. То есть, горько рыдая, призналась в пятимесячной уже беременности. Сама Настена о грустном обстоятельстве старалась не думать, по легкости ума надеясь, что «все само как-нибудь рассосется». Она очень на это надеялась, потому что надеяться, по сути, ей больше не на что было. И рожать без мужа тоже никак нельзя, хоть тут умри.

Как раз в этом Татьяна сестренку понимала. Не могла та появиться в деревне ни с пузом, ни с новорожденным. Там в свое время и материнского греха для пересудов хватило. Хотя что говорить, времена тогда в нравственном отношении суровые были. Да и Настенина молодость тоже не на лучшие времена пришлась, и тогда еще девушке никак не разрешалось без мужа детей заводить.

В общем, решила Татьяна, недолго думая, сестренкин грех прикрыть. Долго они еще голову ломали, как бы им так выйти из беременного положения половчее, и решили, что младшая сестренка ребеночка рожать будет у Татьяны дома, чтоб без врачей обойтись. Удалось даже уговорить на это дело старую акушерку, которая работала раньше в ее больнице и вышла оттуда на пенсию, посулив ей хорошие деньги при успешном завершении ими задуманного и дав страшный обет молчания, если что вдруг не так пойдет и придется везти бедную девчонку в больницу. К счастью, все прошло хорошо. Здоровый молодой организм со своей задачей справился блестяще, произведя на свет такого же здоровенького и крепенького мальчика. Назвали его Александром, в честь их спасительницы – старой опытной акушерки Александры Васильевны. И первая часть задуманного таким образом благополучно завершилась. Вторая же часть задачи была посложнее – надо было каким-то образом новорожденного Александра легализовать как Татьяниного ребеночка, а в городе это свершить, в общем-то, было бы затруднительно. В ЗАГСе бы затребовали бумаги всякие. И потому, окрепнув через месяц после родов и приведя себя в прежнее легкомысленно-веселое состояние, Настена подалась домой, уговорившись с Татьяной пустить по деревне слух о том, что, мол, сестра ее на старости лет решила в утешение своей безмужней жизни ребеночка завести. А в подтверждение слухам вскоре и Татьяна в деревню заявилась, гордо неся по улице свой драгоценный сверток. Никто ее не осуждал. Наоборот, подхваливали даже. По деревенским законам одинокой бабе в сорок пять лет родить – как подвиг совершить. И в сельсовете ребеночка на ее имя зарегистрировали без всяких там справок. Какие еще справки, если тут такое событие. Только мать Татьяне с Настеной обмануть не удалось. Все она поняла сразу, как только внука увидела. Только смолчала, конечно же. Шепнула старшей дочери потом на ушко, что, мол, зачтется ей потом подвиг, и больше к этой теме не возвращалась никогда. А потом Татьяна, погостив немного, уехала вместе с маленьким Сашкой в город. И растила, как своего, все эти годы. И любить старалась. Только ничего хорошего из ее материнства так и не получилось.

– Вот я и говорю, Лизаветушка, – не серчай на меня, что я тебя в трудности бросила. Ну как я могла Настену не похоронить, сама посуди? И прощения у нее попросить надо было…

– За что? За что прощения-то? – тихо возмутилась Лиза, огорошенная рассказом. – Это ведь ты ее, получается, спасла тогда!

– Ну как это «за что»? За то, что плохой матерью Сашке оказалась, наверное. Может, любила его как-то неправильно, не по материнским каким законам. Стараться-то старалась, да, видно, от дурака в хорошем деле толку нету.

– А Настена твоя что? Она-то потом как к Сашке относилась?

– Да никак, в общем. Как тетка к племяннику. Вроде и есть он, а вроде и нет.

– Ничего себе.

– А как ты хочешь? Он же мой, получилось, сын-то. А Настена потом замуж вышла да еще себе троих детей нарожала. Мужик у нее попивал сильно, скандалила с ним. Не до нас ей было. Я когда с ним в деревню по праздникам наезжала, она даже шарахалась от него, боялась будто. А он, Сашка, чуял это всегда и обижался. Ой, чуял! И злился на них на всех и братьев своих двоюродных, то бишь по матери родных, лупасил смертным боем. Настена все время прибегала ко мне на него жаловаться. Залетит, бывало, во двор и орет на всю деревню: «Татьяна! Твой байстрюк опять моих детей чуть не покалечил! Уйми ты его, окаянного! И в кого он у тебя такой бандюгой растет!»

– Ничего себе… Вот тебе и материнская привязка, – тихо пробормотала под нос Лиза, задумавшись. – А ты ему про мать настоящую скажешь, Тань?

– Да нет. Зачем? Будет потом еще и на покойницу злиться. Уж лучше одна свой крест до конца донесу, раз такая ошибка у нас получилась.

– Так, значит, грех, говоришь… Странно…

– Ну да. Чего тут странного-то? Говорю ж тебе, Лизавета, нельзя от родной матери ребенка забирать. Вот если б не удумали мы тогда