Полюбите пианиста - Вера Александровна Колочкова

Вспомнилось вдруг некстати одно произошедшее с ней событие – как она сюда на самолете добиралась. Впервые в жизни летела. Все было таким нереальным, незнакомым. Даже люди в аэропорту были какими-то нереальными – марсианами будто. Казалось, что вот-вот должен кто-то прийти и прогнать ее из этого мира красивых, здоровых, настоящих, привычных к этой богатой суете людей. И одеты все кругом модно, и женщины такие – прямо глаз не оторвать. Да еще и к Лёне одна из таких женщин вдруг бросилась в объятия, закричала над ухом весело и громко:

– Лёнька? Шумский? Господи, да ты ли это? Вот так встреча! Куда летишь?

– Привет, Светланка! – тоже распахнул объятия Лёня. – Я в Москву. – И, указав на спутницу глазами, пояснил: – Алину вот на операцию повез.

Красивая высокая Светланка уставилась на девушку с высоты своего модельного роста и даже яркий помадный рот раскрыла от удивления. Видно, совсем уж странновато Алина смотрелась рядом с Лёней. А только удивление это ее совсем тогда не тронуло. Удивляйся, сколько хочется: ну да, маленькая она и страшненькая, и одета кое-как, и на больную серенькую мышку похожа. Что ж с того? Улыбнулась тогда вежливо-равнодушно этой Светланке и отвернула голову в сторону. Еще попыталась, правда, руку Лёнину со своей талии убрать, да он не дался. Побоялся, видно, что она рухнет на серые плиты пола без его поддержки.

– Ой, Лёнька, а мы с Игорем в Питер летим! Нас туда в филармонический оркестр взяли! Представляешь? Мы с ним конкурс прошли!

– Что ж, я за вас рад, ребята, – расплылся в улыбке Лёня. – Очень рад.

– А ты сейчас где? Небось в Москве тусуешься, да? Ты же в нашем выпуске лучшим был! Все преподаватели тебе блестящее будущее прочили.

– Я? Нет, не в Москве.

– А где?

Алина почувствовала, как дрогнула Лёнина рука на ее талии, как прошло по нему нехорошее смятение и тут же ушло, растворилось в пространстве большого зала. Взглянув на нее коротко сбоку, он проговорил нарочито залихватски:

– Да я вообще с музыкой завязал! Представляешь? И нисколько не жалею! Да и некогда мне. У нас с Алинкой двое близнецов растут, их же кормить-поить надо, в люди выводить! А это занятие, знаешь, потруднее да покруче, чем клавиши на концертах перебирать.

– Да-а-а? – снова открыла свой яркий красно-помадный рот Светланка и удивленно уставилась на Алину. Да так, что ей самой захотелось посмотреть со стороны, чего такого странного она в ней увидела. Ну, не подходит Алина ему, это понятно. Ну, полную дисгармонию составляет рядом с этим высоким писаным красавцем, тоже понятно. А только ей сейчас все это до лампочки. Потому что отпусти этот писаный красавец от ее талии руку, она действительно упадет лицом прямо на грязные плиты аэропортовского зала и не долетит уже ни до какой московской кардиологической клиники.

Это потом, с появлением в ней нового, отремонтированного врачами сердца, ей тот Светланкин взгляд вспомнился. Сердце стучало теперь само по себе и хорошо исполняло все свои обязанности, и прав Лёня – ни о чем таком с ним можно было не договариваться. И не направлять на эти договоренности все мысли и чувства. И они обрушились на Алину всем скопищем, странно кружа в голове мешаниной и выныривая короткими яркими вспышками прошлых событий. Вот как этот удивленный Светланкин взгляд, например. Или вот еще Лёнина нежная жалость. Раньше она ее с такой радостью и благодарностью принимала, а теперь будто неприятно. И не в том дело, что неприятно, а как будто неудобство при этом обидное ощущается. Или возмущение. Странное это чувство. Никогда она раньше такого не думала – что от проявления Лёниной жалости возмущаться станет. Она даже сказала ему об этом тихонько, попросила, вернее:

– Лёнь, ты не жалей меня больше, пожалуйста.

– Ладно, Алиночка, не буду тебя больше жалеть, – удивленно улыбаясь, так же тихо ответил он ей. – Да и жалеть тебя теперь, знаешь ли, не за что! Ты у нас будешь совсем здоровой девушкой и сама кого хочешь пожалеешь.

– А ты почему ко мне жить переехал? Только из жалости? Потому что помочь захотел?

– Вот на эти вопросы я отвечать вовсе не буду.

– Ну почему?

– А потому. Переехал и переехал. И не выгонишь теперь. Поняла?

– Но ведь мы же с тобой никогда не будем жить так, как другие. Чтоб все вместе…

– Что ты имеешь в виду, Алиночка?

– Ну, когда люди любят друг друга. Ты жалел меня раньше, а теперь сам говоришь, что жалеть надобность отпала. На самом деле ты ведь жену свою очень любишь, правда? Она у тебя такая красавица! Я ее один раз по телевизору видела, у нее в суде корреспондент интервью брал. Она умная. Я, правда, ничегошеньки не поняла, но она мне очень понравилась. У нее глаза такие, знаешь… Веселые и будто насквозь пронизывающие.

– Так. Давай-ка мы этот разговор закончим раз и навсегда, чтоб никогда к нему больше не возвращаться. Я буду жить с тобой, Алина. С тобой, Борисом и Глебом. Мы будем их растить, воспитывать, учить. Жить, в общем.

– Лёнь, ну ведь неправильно это. Как же… А Лиза?

– А Лиза – сильная женщина. И не нужен я ей ни капельки, успокойся. Ей другой нужен, такой же сильный. А я – нет.

– Она сама тебе об этом сказала? Что не нужен?

– Ну хватит, ей-богу. Все, успокойся. У нас все будет хорошо. Смотри, у тебя даже румянец проклюнулся.

Он улыбнулся ободряюще, провел по щеке кончиками пальцев. Алина отвернулась и вздохнула тяжело. Нет, не понимает он ее. Не понимает, что не нужна больше ей жалость. Не понимает, что жалость здоровой женщине не нужна. А любить он ее все равно не может, потому что Лизу любит. Она это сразу поняла, как только голос его, в телефон направленный, услышала. Потому что другим он совсем стал, когда разговаривал с женой недавно. И глаза в этот момент такие были – грустные.

Она вообще многое теперь понимала по-другому через новое сердце. И, закрыв глаза, видела даже, как пробивается быстрым ростком через скопившиеся за эти полумертвые-полуживые годы незнакомое ранее желание – она тоже хотела любить. И вовсе это, как оказалось, не мерзость. Наоборот, наверное, счастье большое. А когда тебя не любят в ответ – горе горькое. Только с ним надо научиться смиряться как-то. И отпустить Лёню к той, которую