Попаданка в тело обреченной жены - Юлий Люцифер

Потом:

— Меня пригласили сюда не из-за него.

Теперь уже интереснее.

Потому что, если женщина сама приходит это сказать, значит, долго жила внутри чужого сюжета и только теперь поняла, как именно ее вписали в него.

— А из-за чего? — спросила я.

Лиора сглотнула.

— Из-за вас.

Тишина.

Очень короткая.

Но достаточная, чтобы я увидела: да, именно до этого места она и шла. Не к Рэйвену, не к любви, не к красивому оправданию. Ко мне.

— Объясните, — сказала я.

Она шагнула ближе.

Чуть-чуть.

Ровно настолько, чтобы слова уже звучали не как реплика через комнату, а как признание.

— Леди Эвелин сказала, что дом не выдержит вас, если вы окончательно сорветесь, — проговорила она. — Что после смерти ребенка вы стали опасной. Нервной. Подозрительной. Что милорд разрывается между долгом и… — она осеклась.

— И чем?

— И вашей болезнью.

Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри поднимается уже не ярость. Чистое, почти хирургическое отвращение. Не потому, что она пришла с этими словами. Потому, что дом снова и снова прокручивал одну и ту же схему: женщину, которую ломают, называют опасной. Женщину, которая начинает видеть слишком много, называют подозрительной. Женщину, которая боится, называют нервной. И на этот готовый, липкий образ потом очень легко посадить любую мягкую замену.

— И вы поверили? — спросила я.

Она не отвела глаз.

За это я, пожалуй, впервые почти уважала ее. Не пряталась за ложью о полном неведении.

— Сначала — да, — ответила она.

— Почему?

— Потому что все вокруг говорили это одинаково. Эвелин. Лекарь. Варден. Слуги молчали так, будто уже привыкли. И милорд не спорил.

Вот.

Именно поэтому я не могла даже по-настоящему ненавидеть только Лиору. Ее привели не в пустоту. Ее привели в уже готовую версию меня — удобную для всех настолько, что поверить в нее было почти легче, чем усомниться.

— А потом? — спросила я.

Лиора горько усмехнулась.

Очень коротко.

— А потом я увидела ваши комнаты.

Я насторожилась.

— Какие?

— Прежние. В восточном крыле. Эвелин велела мне выбрать, что можно будет переставить в хозяйскую часть, если… — она снова осеклась.

— Если я не доживу, — закончила я.

Она кивнула.

Хорошо.

Вот и прямее.

— И что вы там увидели? — спросила я.

Лиора медленно выдохнула.

— Не безумную женщину. Живую.

Тишина после этих слов была почти оглушительной.

Потому что вот оно. Не любовь к Рэйвену. Не мечта занять мое место у его стола. Ее втянули сюда не через мужчину. Через меня. Через образ больной, опасной, почти исчезающей хозяйки, на фоне которой она должна была стать правильной заменой.

— Значит, вы все поняли и остались? — спросила я.

На этот раз она побледнела по-настоящему.

— Не сразу.

— Но остались.

— Да.

— Почему?

И вот здесь наконец прозвучала правда, ради которой она, вероятно, и пришла. Не крик. Не оправдание. Хуже.

Чистая, человеческая грязь без любви в основании.

— Потому что я вас ненавидела, — сказала Лиора.

Я не шелохнулась.

Она продолжила, и голос ее стал тише, но тверже:

— Не из-за него. Из-за вас.

Хорошо.

Вот теперь — наконец честно.

Потому что слишком часто женщины в таких историях удобнее всего объясняют себя мужчинами. Любовью. Страстью. Выбором. Но на самом деле движет ими совсем другое: ненависть к той, кому когда-то досталось то место, о котором они мечтали для себя как о подтверждении собственной значимости.

— За что? — спросила я.

Она усмехнулась без радости.

— За все. За дом. За имя. За то, что вы были здесь законной, а я — всегда только приглашенной. За то, что даже больной и почти мертвой вы все равно оставались хозяйкой, а я только женщиной, которую можно ввести, показать, поставить рядом, но не назвать вашей. За то, что вас жалели, а меня — использовали. За то, что даже когда Эвелин говорила, будто вы уже не справляетесь, весь дом все равно жил вокруг вас, а не вокруг меня.

Я слушала и вдруг поняла: да.

Вот он, последний нерв ее роли.

Лиора не любила Рэйвена настолько, чтобы идти на все ради него. Она ненавидела меня достаточно, чтобы согласиться стать мягкой тенью будущего, где мое место освободится. И в этом было что-то куда более отвратительное, чем банальная любовная интрига. Потому что с любовью хотя бы спорят сердцем. С завистью — уже только силой.

— Значит, вы не хотели его, — сказала я. — Вы хотели мое место.

Она смотрела прямо.

— Да.

Именно это “да” и стало для меня окончательным ответом на все ее светлые платья, опущенные глаза и тихие фразы за столом. Не мужчина. Место. Статус. Имя. Право быть не приглашенной, а законной.

А я для нее была не соперницей в любви.

Препятствием.

Вот почему ей было так легко сидеть у моего стола, пока меня поили настоем. И вот почему сегодня она пришла. Не просить прощения. Сбросить с себя часть того образа, в котором ее использовали, и, возможно, впервые увидеть, что я уже не та женщина, на фоне которой можно красиво быть новой, тихой и уместной.

— И что теперь? — спросила я.

Лиора растерялась.

Вот этого, кажется, не ждала.

Наверное, думала, что я ударю, велю выгнать, скажу, что она грязь. Может, даже рассчитывала на это. Потому что женская ярость легче. Ее проще пережить. А вот вопрос “что теперь?” в ответ на признанную ненависть всегда возвращает человека к самому себе.

— Я не знаю, — сказала она.

— Тогда я скажу.

Я встала.

Медленно. Спина ныла, в ногах жила слабость, но теперь тело уже слишком хорошо знало: есть моменты, когда встать значит победить даже раньше, чем произнесешь слова.

Лиора невольно отступила на полшага.

Хорошо.

Пусть видит.

Не больную. Не тень. Живую женщину, которую не успели выдавить из собственной жизни.

— Вы больше не сядете за мой стол, — сказала я. — Не потому, что я ревную вас к нему. Мне уже достаточно известно, чтобы не путать мужскую слабость с любовным выбором. Вы не сядете туда потому, что это место вы примеряли не сердцем, а завистью.

Она побледнела.

Я продолжила:

— И еще. Если вы действительно хотите выйти из той роли, которую для вас подготовили Эвелин и дом, вы сделаете ровно одно. Дадите письменное показание о том, кто и зачем ввел вас в хозяйскую часть дома при живой жене.

Теперь уже она уставилась на меня так, будто я ударила не словом. Потому что да — вот где проходит настоящая граница. Ненавидеть удобно. Признаваться удобно, пока это выглядит почти трагической исповедью. А вот поставить подпись