Ты ушла, зная - Лия Моррейн

Девушка остановилась и повернулась к нему лицом.

– Пообещай.

В её голосе не было давления – только тревога. Парень посмотрел на неё, на её серьёзные глаза, и тяжело выдохнул.

– Ладно, милая. Хорошо. Схожу.

Он сказал это, чтобы её успокоить. Не потому, что верил, что ему хоть что-то способно помочь.

Глава 44

– И как прошёл сеанс у психиатра? – спросил Крейн спокойно, без нажима.

Адам усмехнулся краем губ.

– Как обычно. Мне снова прописали таблетки. Другие. Сказали, что нужно время, что схема подбирается. Я пил их до начала декабря третьего курса.

– А что потом?

Повисла короткая пауза. Пальцы Адама медленно сжались.

– А потом… мне стало настолько плохо, что я чуть себя не убил.

В кабинете стало тише, чем прежде.

– В итоге об этом узнали родители. Не потому что я хотел с ними этим поделиться. Просто… уже невозможно было скрывать. Они отвезли меня в психбольницу. В другой город.

Крейн не перебивал.

– За день до этого мы с Анной немного поссорились, – продолжил Адам. – Я устал. Устал от того, что она постоянно пыталась меня лечить. Анализировать. Контролировать. Спасать. А мне это было не нужно. Мне хотелось просто жить. Просто любить её. Без ощущения, что со мной что-то не так каждую минуту.

Он на секунду закрыл глаза.

– Хотя сейчас я понимаю… это и не была жизнь. Это было выживание.

– Как проходили твои дни в психиатрической больнице? – спросил Крейн мягче.

Адам долго молчал.

– Это место меня сломало, доктор Крейн.

– Ты чувствовал себя брошенным? – тихо спросил Крейн.

Глава 45

Адам тогда не ответил сразу. Он смотрел в пол, будто заново проживал тот коридор – длинный, светлый, слишком чистый. Изначально всё звучало иначе. Планировалось максимум две недели. «Нужно стабилизировать состояние», – так говорили родителям. «Наблюдение. Коррекция терапии». Две недели казались терпимыми. Почти как пауза. В итоге он пробыл там месяц. Первая неделя стала адом. Его рвало каждый день. Он почти не ел, не пил – просто не мог. Организм будто отказывался существовать. В этот момент ему было уже не до депрессии. Не до мыслей о смысле жизни. Было просто физически плохо. Настолько плохо, что он не понимал, что с ним происходит. Ему говорили, что «чистят организм» от предыдущих таблеток. Что это нормальная реакция. Что нужно потерпеть. Адам терпел. Парень похудел почти на десять килограммов за считанные дни. Кожа натянулась на скулах, руки стали тонкими, в зеркале он видел чужого человека. Он умолял родителей забрать его. Говорил, что что-то не так. Что это не похоже на лечение, но врачи уверяли их, что Адам просто не осознаёт своего состояния. Что сопротивление – часть болезни. Что всё делается ему во благо. Он начал сомневаться в себе. Если я не могу доверять собственным ощущениям – тогда на что вообще можно опереться? Может, правда не понимает? Может, это и есть лечение?

Во вторую неделю приехала мама. Она осталась с ним. Сидела рядом, приносила воду, поправляла подушку. Ему было стыдно. Стыдно, что матери приходится за ним ухаживать, как за ребёнком. Стыдно, что он довёл себя до такого состояния, когда даже базовые вещи было невыносимо выполнять.

Дни стали однообразными: массажи, таблетки, короткие сеансы психотерапии, тихие прогулки по территории. Он начал верить – вдруг это правда поможет. Что, может быть, через эту боль есть выход из нескончаемой депрессии.

Телефона у него не было. Ему сказали, что пока нельзя – «для стабилизации состояния». И он поверил. Честно поверил. Да и сил держать его в руках не было. Тогда ему казалось, что всё происходящее – необходимость. Что так нужно. Что это просто тяжёлый этап лечения, который в скором времени закончится.

На третьей неделе ему впервые разрешили выйти за пределы территории. Ненадолго, под присмотром матери. Это было похоже на амнистию – короткую, хрупкую. Когда автоматические двери клиники закрылись за его спиной, он на секунду остановился и просто вдохнул. Воздух казался другим – не стерильным, не больничным. После трёх недель в этом белом кубе даже обычная улица выглядела как что-то нереальное. Люди шли мимо, машины проезжали, кто-то смеялся – мир существовал, и он вдруг снова оказался внутри него. Адам купил несколько тетрадей и ручки. Простые, самые обычные. Ему нужно было писать. Когда они вернулись в палату, он сел за стол и долго смотрел на пустой лист. Потом начал. Первое письмо – сестре. Второе – брату. Более сухое, но с попыткой казаться сильным. Третье – Анне. Самое длинное. Он писал медленно, выводя каждое слово так, будто от этого зависело что-то важное. Писал о том, что скучает. Что скоро вернётся. Что всё будет иначе. Закончив, он аккуратно сложил письма и оставил их на столе. Потом посмотрел на мать, которая сидела рядом.

– Мам, представляешь, родители Анны читают все её письма. В шкафчиках копаются. Вот же психи, правда?

Мать вздохнула.

– Да, ужас какой. Нельзя же так.

Он кивнул, будто убедился в чём-то, и лёг. Впервые за долгое время уснул без сопротивления. На следующий день письма отправили курьером.

Четвёртая неделя стала последней. Он почти ежедневно просил врача отпустить его. Говорил, что чувствует себя лучше. Что готов продолжать лечение дома. Врач в итоге согласился. Ему назначили ещё больше таблеток – длинный список, расписание по часам. «Для поддержания состояния», – сказали ему. Когда они вернулись в родной город, всё выглядело привычно. Те же улицы, тот же дом. Но он уже не был прежним. Он приехал другим – истощённым, тихим, как будто часть его осталась в той палате. Сломленным. Слабым. И почти без души.

Глава 46

Адам долго молчал, прежде чем заговорить. Голос стал ниже, жёстче.

– Доктор Крейн, вы можете себе представить… оказалось, что клиника просто зарабатывала на мне деньги. Они узнали, кто мой отец. Что он влиятельный. Что может платить. И первую неделю меня специально «качали» препаратами, от которых меня рвало, трясло, ломало. Это не была чистка организма. Это было… шоу для родителей. Чтобы показать, какой я «тяжёлый» случай.

Адам сглотнул.

– В один из дней мне было настолько плохо, что я встал и пошёл к дежурной медсестре. По дороге потерял сознание и упал. Очнулся уже на полу. Родители потом не поверили. Решили, что я разыгрываю спектакль, чтобы меня отпустили домой.

Парень горько усмехнулся.

– А потом Тина рассказала, что телефон запрещали не врачи. Родители. Они не хотели, чтобы я общался с Анной. Считали, что это она