Шелковый хаос - Фэя Моран

– Инес, – подозвала мою сестренку мама. – Пойдем со мной. Нужно ответить на вопросы папарацци.

Инес бросила печальный взгляд на Димитриса, который не сдвинулся ни на сантиметр со своего места, но все же пошла за ней.

Папа бросил на меня короткий взгляд, в котором читалось: «Не испорти все в последний момент», – и они вчетвером направились к массивным дверям собора. Тяжелые створки захлопнулись, оставив нас в компании епископа, Церберов наших отцов и бесконечных ликов святых, взиравших на нас со стен.

– Подойдите к солее. – Епископ указал на возвышение перед алтарем.

Анархия неохотно подчинилась, и мы встали перед золотыми вратами.

– Вы стоите здесь, в центре мира, который строите сами, – начал старик, но его голос теперь звучал тише, только для нас. – В день свадьбы здесь будет толпа. Будут вспышки камер, шепот родных и льстивые улыбки друзей. Но сейчас посмотрите друг на друга. Без свидетелей.

Я повернулся к ней. В полумраке собора ее кожа казалась еще темнее, только глаза оставались такими же яркими. Она же смотрела на икону Богородицы, игнорируя мое присутствие.

– Посмотри на него, дочь моя, – мягко приказал епископ.

Она медленно перевела взгляд. В этой девчонке, черт возьми, не было ни капли того смирения, которого требовал этот храм.

– Что ты видишь? – спросил епископ меня.

– Я вижу сделку, скрепленную печатью, – ответил я честно, не сводя с нее глаз. – И лед, который не по силам растопить даже мне.

– А ты, дитя мое?

Анархия едва заметно прищурилась.

– Я вижу того, кто думает, что огонь – это его сила. Но он забывает, что огонь гаснет, когда заканчивается кислород. Я буду его кислородом. Я буду решать, когда ему гореть, а когда задохнуться.

Епископ печально вздохнул и сложил руки на животе.

– Тяжелый союз. Но иногда именно в столкновении двух стихий рождается нечто нерушимое. Останьтесь здесь на пять минут. В тишине. Подумайте о том, что скоро эти стены станут свидетелями клятвы, которую нельзя отозвать.

Он развернулся и медленно побрел вглубь алтаря, оставив нас одних, не считая охраны вокруг и Димитриса.

Тишина навалилась мгновенно. Было слышно только потрескивание свечей и наше дыхание.

– Пять минут, – нарушил я молчание. – Как думаешь, этого времени хватит, чтобы ты успела проклясть меня до седьмого колена?

Она меня проигнорировала.

Я смотрел, как она отходит к колоннам, и невольно усмехнулся. Анархия могла вырывать руку сколько угодно, но бюрократическая машина нашего союза уже набрала такую скорость, что остановить ее не смог бы даже взрыв в этом соборе.

С точки зрения государства мы станем мужем и женой в ту секунду, когда епископ снимет с нас венцы. А чтобы этот день настал, нашим адвокатам и секретарям пришлось собрать целую гору бумаг.

Сначала были свидетельства о крещении. Мы оба – православные, чистокровные греки, и в этом плане все было гладко. Если бы Анархия была иностранкой или принадлежала к другой конфессии, ее бы ждало миропомазание и принудительное принятие нашей веры.

Затем пресловутое Pistopiitiko Agamias13[1], справка о безбрачии из наших родных приходов. В нашем мире это было гарантией безопасности. Триумвират не прощает тайных жен или забытых детей на стороне. Нерасторгнутый брак одного из нас мог бы обрушить этот альянс, превратив слияние капиталов в кровавую вендетту. И в этом вопросе мы оба были чисты перед законом.

Но самым ироничным мне казалось объявление в газете. По закону мы обязаны были опубликовать извещение о предстоящем венчании за несколько недель. Для обычных людей это традиция, а для нас – декларация войны и мира одновременно. Наш союз был напечатан в «Катимерини14[1]», и каждый наш враг, каждый конкурент теперь знали, что наши семьи объединяются. Это было официальное предупреждение всему криминальному миру.

И наконец, разрешение из архиепископии. Последняя печать на нашем контракте.

Я перевел взгляд на епископа. Старик наверняка знал, что за каждой из этих справок стоит не только вера, но и кровь, и огромные деньги. Но он молчал, принимая правила игры. Для него мы были «детьми божьими».

Я посмотрел на Анархию, стоящую в тени.

– Еще не придумала способ свалить? Все справки собраны, Хаос. Объявление в газете уже почти пожелтело на полках. Архиепископ поставил свою подпись. Юридически ты уже наполовину принадлежишь нам. Осталось только дождаться, когда через три дня эту сделку скрепят официально.

Она повернулась ко мне.

– Когда они успели? – спросила Анархия впервые не враждебным тоном.

– Ну, насколько я знаю, наши отцы решили поженить нас еще месяц назад.

Ее лицо на мгновение исказислось в удивлении, но почти сразу снова приняло маску спокойствия, которое было свойственно этой девушке.

– Месяц, – повторила она. – Значит, пока я занималась делами в Лондоне, мой отец уже вызвал свидетелей и поклялся перед Богом в моей «чистоте»?

Я сделал шаг к ней.

– Твое Pistopiitiko Agamias было подписано ровно через два дня после того, как наши отцы закрыли сделку по расширению северных терминалов. – Я усмехнулся, глядя, как в ее глазах вспыхивает понимание. – Свидетели подтвердили, что ты не замужем, а мой отец подтвердил, что я единственный способ превратить твоего отца из Полемарха в полноправного члена семьи. Все законно, Хаос. Даже те двое парней из твоего прихода, что ставили подписи, знали, что если они откажутся, их собственные свидетельства о смерти будут напечатаны в той же газете, что и наше объявление о браке.

Анархия медленно подошла к аналою, на котором лежало тяжелое Евангелие в серебряном окладе. Она коснулась его кончиками пальцев, словно искала в нем опору.

– Они подготовили все, – прошептала она. – Справки о крещении, газетные утки, разрешения архиепископии… Вы создали бумажную клетку и назвали ее святым таинством.

– Не согласен. – Я остановился прямо за ее спиной. Признаться честно, мне почему-то нравилось стоять к ней так близко и смотреть на нее. Несмотря на то, что она явно доминировала во всех наших стычках, я все же был выше ростом и имел возможность смотреть на нее сверху вниз. Хоть что-то мне досталось. – Для тебя это явно не клетка. Через три дня ты перестанешь быть просто дочерью Полемарха и Эпархом. Ты станешь членом нашей семьи, верхушки. И получишь очень много власти. Разве тебе это не нравится?

Она резко