Шелковый хаос - Фэя Моран

Она молча смотрела на меня несколько секунд, а потом вдруг рванулась вперед и крепко обняла меня, уткнувшись лбом в плечо.

– Поняла.

– Ну ладно. – Я с улыбкой похлопал ее по спине. – А теперь иди, пока я не передумал и не запер дверь снаружи.

Инес отстранилась и встала с кровати.

– Спасибо, Деймаки. Ты иногда бываешь полезным.

Она пошла к выходу и уже взялась за ручку двери, когда я окликнул ее:

– Эй, Инес.

Она обернулась.

– Имя у него есть?

Сестренка закатила глаза.

– Не надо. Ты же обязательно попытаешься узнать о нем все. Или отправишь кого-то из охраны, чтобы разобраться.

Я положил руку на свою грудь.

– Обещаю, что не буду.

– Нет, Деймаки. Прости, но я не скажу.

И с этими словами Инес захлопнула дверь, выпорхнув из моей комнаты как бабочка.

Я остался в тишине, раздумывая о том, что все подозрения после разговора с Инес крутились только вокруг чертового Димитриса.

* * *

Родители вернулись ровно за два часа до того, как нам предстояло ехать в собор на репетицию венчания.

Папа выглядел расслабленным, что удивило меня. Они с мамой вошли в дом, с улыбками о чем-то переговариваясь, а затем велели слуге приготовить на веранде традиционный горный чай и крепкий эллиникос – греческий кофе с густой пенкой-каймаки.

– Нам всем нужно немного выдохнуть перед этим марафоном в соборе, – произнесла мама.

Мы вышли на террасу, где до нас доносился запах цветущего в саду жасмина. Родители звали и Анархию, но она отказалась присоединяться. Видимо, до сих пор приходила в себя после обнимашек.

Слуга вскоре принес поднос. На нем дымились чашки с прозрачным янтарным чаем, в который мама сразу добавила ложку густого тимьянового меда и дольку лимона, и стояли крошечные чашечки с кофе, к которым полагался обязательный стакан ледяной воды. В центре стола красовалась вазочка с «десертом в ложке». Это была старая традиция нашего дома: сладкое перед важным событием, чтобы и само событие прошло «гладко».

– Деймос, – заговорил отец сухим, грубым басом, что не предвещало ничего хорошего.

Инес замерла, понимая, о чем пойдет речь.

– Сынок, – повторил папа уже мягче, не глядя на меня и медленно помешивая свой кофе. – Данай доложил мне о твоем вчерашнем состоянии. Если бы медики опоздали всего на какие-то жалкие десять минут, сегодня мы бы вместо собора ехали на кладбище. Ты мог попросту не дожить до этого утра.

Мама поджала губы, но ничего не сказала. Я заметил лишь, как дрогнули ее пальцы.

– Еще мне звонила Римма, – продолжил отец. – Это ведь она привезла тебя домой. Она сказала мне, что ты устроил целое представление в «Аттике». Римма спасла тебе жизнь. Мы с матерью чуть с ума не сошли, когда она позвонила нам.

Мама нежно коснулась моей руки.

– Мы любим тебя, сынок, – тихо произнесла она. – Но смотреть, как ты медленно уничтожаешь себя, – это выше наших сил. Вчерашнее… это был предел. Ты мог… умереть. И ради чего? Ради еще одной бутылки? Это ведь все серьезно, Деймос!

Я почувствовал, как в горле встал горький ком. Тимьяновый мед, который мама добавила в чай, внезапно показался мне горьким и отвратительным. Я поднял голову, встречаясь со взглядом отца, на лице которого застыл ужас человека, который едва не потерял самое дорогое.

– Не вижу никакого смысла оттягивать неизбежное, – безразлично бросил я. – К чему все эти спектакли, если вы жените меня на Анархии как раз потому, что я могу отдать концы в любую секунду?

Инес опустила глаза, нервно сжимая чашку с чаем. Отец тяжело вздохнул.

– Спектакли? – Он повторил это слово так, будто оно обожгло ему язык. – Значит, вот как ты это видишь. Как передачу дел перед ликвидацией?

Мама резко отвернулась, глядя на цветущий жасмин, однако я заметил, как судорожно поднялись ее плечи.

– Мы выбрали Анархию, потому что она достаточно сильна, чтобы вынести твой характер, и достаточно умна, чтобы править вместе с тобой, если… – папа запнулся, не в силах произнести это вслух, – если ты не найдешь в себе сил остановиться. Но это не значит, что мы списали тебя со счетов, Деймос. Ты мой сын. Моя плоть и кровь. И видеть, как ты превращаешься в живой труп по собственной воле – это пытка, которую я не пожелал бы даже врагам.

– Хватит, – тихо прошептала Инес. Ее голос дрожал. – Деймаки, пожалуйста… замолчи. Ты делаешь это специально. Тебе нравится причинять им боль, чтобы оправдать то, что ты делаешь с собой.

Я лишь криво усмехнулся, глядя на густую пенку-каймаки в ее маленькой чашечке.

– Анархия – твой шанс, сынок, – заговорила мама надтреснуто. – Последний шанс зацепиться за реальность, за ответственность. Мы надеялись, что брак заставит тебя повзрослеть… Мы требуем от тебя многого, потому что мир не прощает слабости таким, как мы, – сказала она почти с мольбой. – Но никакая репутация и никакие союзы не стоят твоей жизни. Пожалуйста, Деймос. Сегодня в соборе… просто будь с нами. Хотя бы ради того, чтобы мы знали, что наш сын все еще здесь.

Я принял в плетеном кресло другую позу, чувствуя, как горячая керамика чашки греет ладони.

Инес сидела напротив меня, задумчиво помешивая свой кофе, и время от времени поглядывала на экран телефона, лежащего на ее коленях.

– Деймос, подумай о том, что мы сказали, – произнес отец. – Пока нам не пришлось прибегать к крайним мерам.

– Женитьба уже является крайней мерой, – подметил я.

Папа проигнорировал мою нападку и добавил:

– Надеюсь, ваши отношения с Анархией идут на лад?

Я заставил себя улыбнуться и сделал глоток чая.

– Вполне. Сейчас, например, представляю, как буду уворачиваться от своей невесты, когда поцелую ее, а она решит дать мне за это по зубам.

– Мы решили, что поцелуй будет лишним, – произнесла мама. – Пока вы, так скажем, не в ладах.

– О, правда? Мне не нужно будет целовать ее? Значит, на свадьбе совсем не будет ничего интересного?

Отец не стал продолжать разговор в этом русле, уже привыкший к нашей с Анархией взаимной неприязни. Вместо этого перевел внимание на дочь.

– А как