Измена - дело семейное - Аника Зарян

Признание огорошивает. Не могу проронить ни звука.

- Ты была счастлива с мужем, и я это принял и уважал твой выбор.

- А сейчас? – спрашиваю я, и сама не узнаю свой шёпот. – Почему ты мне это говоришь сейчас?

- Сейчас? – он наклоняет голову, задумавшись. – Сейчас ты свободна. И я устал молчать. Я реалист, Наташ, и слишком хорошо тебя знаю, поэтому не требую ничего и не жду, что ты бросишься ко мне на шею. Но я хочу, чтобы ты наконец-то увидела, что я не только друг, а мужчина, который любит тебя. Долго. Безнадёжно. И, кажется, уже навсегда.

Глава 25

Просыпаюсь от знакомого запаха – домашней выпечки, яичницы и кофе. Субботнее утро в родительском доме. Солнечные зайцы играют на потолке, оставляя дрожащие пятна света на неизменных бордовых шторах.

На мгновение, пока сознание еще не собралось воедино, мне кажется, что мне семнадцать, я вырубился на диване и проспал первую пару и меня сейчас ждёт папа с порцией нотаций.

Сажусь, тру лицо ладонями. Щеки чешутся от бороды.

- М-да-а, – выдыхаю, зарываясь пальцами в волосы.

Думал, что прямо с утра поеду в офис, но понимаю, что лучше я потрачу выходной на другое. Надо привести себя в порядок, купить хоть какие-то личные вещи.

В квартире подозрительно тихо. В детстве суббота всегда начиналась с голосов из кухни – мамина бодрая, многосложная скороговорка о планах на день, папино громкое молчание над газетой, шелест страниц. Сейчас – лишь редкий звон посуды.

Поднимаюсь с дивана, натягиваю брошенные на соседнем кресле спортивные штаны и иду на кухню.

Вода течет из крана.

Мама, застыв в думах, стоит у раковины. Заслышав мои шаги, тут же оживляется.

- Проснулся, Олежек? – шелестит, улыбаясь своей привычной материнской улыбкой. В глазах же читается усталость и плохо скрываемая тревога. – Как спалось? Болит что-то?

- Всё нормально, – подхожу к раковине, выключаю воду.

- Там тебе письмо пришло, в прихожей, на полке. Ты пока садись, я тебе завтрак приготовила. Глазунью, как ты любишь. И булочек напекла к кофе.

Сажусь.

Не спрашиваю, где Марина – мне не интересно. Зато внезапно понимаю, что я не видел отца со дня выписки, когда он оставил меня у ворот моего дома.

- Папа где? – спрашиваю, пока мама шуршит вокруг меня, накладывая рядом с глазуньей салат со свежими овощами. – На дачу уехал?

Мне почему-то кажется, что от моего вопроса она напряглась. Рука дергается, несколько огурцов падают мимо тарелки.

- Нет, не на дачу.

- Работа, что ли? – удивляюсь. – В субботу?

Уже много лет у отца всегда чёткий график. Суббота – для дома, дачи, семьи, внуков... Работа в выходной – исключительный для него случай.

Мама молчит. Ставит салатник на стол, идет к холодильнику, достает упаковку сока.

- Мам?

- Олежек, завтракай, не отвлекайся, – говорит она неестественно бодро.

По спине ползет предвкушение чего-то мерзкого.

- Где папа?

- Вечно тебе всё надо знать! – в её глазах вдруг вспыхивает раздражение, смешанное с чем-то, похожим на страх. – Поешь сначала!

И от этого взгляда, от интонации, с которой она это произносит, мне становится по-настоящему не по себе.

- Мама, что случилось? С папой что-то?

Она снова отворачивается к раковине, принимается с силой намыливать сковородку. Плечи её неестественно подняты.

Напряжена.

- С папой всё в порядке. Абсолютно. Просто... Ему надо было отлучиться.

- Куда? Надолго?

Молчание. Только шум воды и скрежет губки по тефлону.

- Мама, ты можешь нормально ответить на мой вопрос? Я третий день отца не видел.

Она замирает, упираясь ладонями в края раковины.

- Он ушёл, – говорит наконец, так тихо, что я едва слышу.

- Как ушёл? Куда?

- Не знаю! – взвизгивает, выключая воду. Хватает с настенного крючка полотенце и начинает остервенело вытирать свои руки. – Сказал, собирает вещи и уезжает. На вопрос «куда» ответил: «Туда, где воздух не воняет предателями». Поэт, блин, нашёлся в семьдесят лет!

У меня перехватывает дыхание.

- Когда?

Начинаю прокручивать в памяти нашу предыдущую встречу. Я ему позвонил, он приехал, довез меня и уехал.

Всё.

Дома тем вечером я его не видел. И даже не придал этому особого значения.

- Да вот как с той дачи проклятой в Сосновом Бору вернулись. На следующий день.

- Что?!

- Ну да, сыночка.

- Почему?

- С ума сошел, поэтому. – Она, конечно, изо вех сил пытается звучать спокойно, слегка безразлично. Но её губы предательски дрожат. И я замечаю слезинки в уголках её глаз. – Сказал, что пока Марина здесь, его ноги не будет в этом доме.

Изо рта вырывается крепкое словцо.

- Олежек, выбирай выражения, – морщится мама. – Что ты нервничаешь, тебе же нельзя! Я знаю твоего отца. Он вернётся. Остынет и вернётся. Куда ему деваться в его-то годы? А мы тут не будем из-за его принципов человека на улицу вышвыривать! Алёшу ведь отберут, если она на улице окажется!

Папа действительно человек принципов. Верит в семейные ценности, в честь, в долг. И если он принял какое-то решение, он не отступит, я это понимаю.

Смотрю на неё потрясенно. Молчу. Пытаюсь переварить. Мама по-своему трактует моё молчание.

- А куда я её дену? – заламывает руки. – На улицу? Да и нет у неё никого, кроме нас с тобой! Она же мать твоего ребёнка, Олег! Твоего сына!

- Хватит мне постоянно об этом твердить! – рычу. – Ради всего святого, хватит!

- Факты, сыночек, никуда не денутся, если о них не говорить. Алёша – твой. И он имеет право на настоящего отца. А Марина... Она же тебя любит. Искренне. Я вижу. Да, всё вышло коряво, да, кому-то больно. Но раз уж так случилось, может, это и есть ваш шанс? Создайте семью, сына заберите...

- Семья у меня уже есть. И у Алёши есть отец. И это Паша. Об Алёше я позабочусь так или иначе. Придумаю, как. Но это не значит, что я должен жить с его матерью. Или позволять ей жить здесь, разваливая то, что осталось!

Такое ощущение, что эта женщина специально зарывает голову в песок,