Измена - дело семейное - Аника Зарян

Приносят еду.

Ем, не чувствуя вкуса – механически жую, глотаю, запиваю. Думаю, думаю, думаю...

Понимаю, что нам с братом надо поговорить.

Беру в руки телефон. Ставлю обратно на стол.

Что мне ему сказать? Извиниться? Объяснить?

«Брат, я был не в себе?»

Пофиг. Я не знаю, что скажу, но знаю, что должен это сделать. Снова беру телефон, нахожу в избранных контакт брата. Звоню.

Гудок, второй, третий – тишина. Сбросил.

Повторяю.

И снова сбрасывает.

Может, на встрече. Может, сильно занят. Конечно, всё это может быть, но я-то чувствую, что он просто не хочет меня слышать. Но всё равно жму на вызов и в третий раз. Решаю – буду звонить до победного. Настраиваюсь на долгое ожидание, поэтому когда гудки снова замолкают, машинально убираю телефон от уха, чтобы набрать снова. И с некоторым ступором понимаю – ответил. Подношу к уху.

- Ты чё мне звонишь, – голос брата звучит холодно, без агрессии и бравады. Скорее, брезгливо.

Сглатываю ком в горле.

- Привет, Паш. Поговорить.

- О чём мне с тобой говорить?

О чем? Обо всём. О том, что я сволочь. О том, что у меня нет оправданий. О том, что я всё равно его брат, чёрт побери, и мне больно от этой стены между нами. Но слова не приходят. Вместо них из меня вырывается что-то другое, деловое, безопасное:

- Ольга мне сообщила, что ты отчеты ей отправлял. Спасибо. Я думал, ты забросил дело.

Сразу же жалею. Звучит как снисхождение начальника. Не это я хотел сказать. Совсем не это.

В трубке – гробовая тишина. Молчание давит, становится невыносимым. Я тороплюсь его заполнить, сказать что-нибудь, что сдвинет этот айсберг с мёртвой точки.

- Думаю, нам всё же надо встретиться.

Брат ухмыляется.

- Встретиться? Ну, давай, встретимся, – басит хрипло, с какой-то издевкой. – Супругу мою прихватим, для настроения? Или на двоих сообразим?

Бл*ть!

Будто хлыстом ударил.

Стискиваю до треска телефон.

- Паш, давай попробуем не смешивать личное и рабочее.

- Пф, – фырчит в трубку. Звук неприятный, полный презрения.

Заслужил. Но всё равно больно.

- Хорошо, – говорит он уже другим тоном, ровным, деловым. – Раз уж ты раньше срока вышел, подпиши наконец контракт с китайцами, а то они уже вторую неделю ждут, чтобы запустить договор.

Вот так. Проблема – решение. Будто между нами ничего не произошло. Будто он просто директор, а я – нерасторопный учредитель, задерживающий процесс.

- Договор у Ольги? – спрашиваю, надавливая подушками пальцев на переносицу.

- Давно.

- Хорошо, сделаю.

Ещё одно молчание. Неловкое, тягучее.

- Паш... – выдавливаю я, а потом до меня доходит, что он уже положил трубку.

Поезд останавливается на промежуточной станции. Кто-то выходит, кто-то заходит. Я сижу, гипнотизирую взглядом потухший экран телефона.

- Позвольте, – звучит рядом. Поднимаю голову – мужчина лет пятидесяти в военной форме взглядом указывает на моё кресло. – Это моё место.

- Да, конечно, - поднимаюсь, пропускаю. – Видимо невнимательно посмотрел, простите.

Пока он двигается к своему месту, наблюдаю за ним. На папу моего похож, хоть и моложе. Такая же выправка, прямая спина и этот пронизывающий до костей, оценивающий взгляд, который бывает только у людей на службе. Образец для подражания, к которому я стремился в детстве и от которого малодушно отклонился, когда стал старше. Прервал династию. Потому что невыносимо всё время пытаться соответствовать чьим-то идеалам.

Вспоминаю, как вчера в машине на меня смотрел отец.

Разочарованно, но как будто уже не удивлён. Так же, как в день, когда я признался ему, что подал документы не в медицинский, а юридический.

Предатель, бракованный.

Но клеймо, которое на мне сейчас, гораздо хуже.

Вина душит. Осознание потери убивает.

Всю остальную дорогу сижу, откинув голову назад, с закрытыми глазами, пытаюсь уснуть, но не получается.

Интересно, а когда-нибудь получится?

Домой возвращаюсь к полуночи. Открываю дверь, тихонько разуваюсь. Прохожу на кухню, включаю свет. Думаю о том, что надо быстро выпить таблетки и лечь. Да, завтра суббота, но я всё равно собираюсь поехать на работу. Подпишу контракт, разгребу отчеты. Не буду я сидеть дома. Мне хватило и маминых нотаций, а завтра еще и у папы выходной...

- Ты вернулся, – голос Марины заползает в мысли. – Голоден? Я сейчас ужин подогрею.

Проходит к холодильнику, открывает. Не реагирую. Беру кружку, наливаю воду из фильтра.

- Мне не спится. – почему-то считает, что мне это важно.

Выдавливаю таблетки из блистеров. Мысленно ставлю галочку – купить таблетницу. Такую же, как была у меня дома. Наташа сама выбирала: простая и удобная, с отсеками на утро, вечер. Раздражала меня эта коробочка, всё противился, не хотел вникать, что за чем надо пить, не хотел даже самому себе признаваться, что теперь привязан к ней. Наташа терпеливо давала мне таблетки, искренне не понимая, почему я не могу ничего запомнить.

«Тут даже ребенок разберется, Олег!»

Ну да. Ну, да...

- Посмотри, какой рис, рассыпчатый. И курочка тушёная со сливками, как ты любишь. – скребет ложкой по дну кастрюли, накладывая рис в тарелку. – Хочешь, и салатик нарежу?

- Хочу, чтобы тебя не было в моей жизни.

Её присутствие здесь, в доме моих родителей, куда я привёл жену после свадьбы – это какое-то дно.

- Любимый, ну что ты так... – хватает меня за руку. – Поешь.

Это становится последней каплей. Свободной рукой хватаю её за подбородок, сжимая пальцами щеки.

- Я тебе сказал, не попадаться мне на глаза? Какого хрена ты тут строишь из себя хозяйку?

- Отпушти меня, мне больно, – упирается ладонями мне в грудь.

Отпускаю.

Не успеваю отвернуться, как она смыкает руки вокруг моей шеи и тянется на цыпочках, чтобы поцеловать.

Расцепляю её хватку, не выпуская её руки. Разворачиваю спиной к себе – не хочу видеть её лицо. Не хочу видеть, как она смотрит на меня. В её взгляде – жажда, желание, благоговение, обожание.

- Марина, в последний раз тебе говорю. Не называй меня любимым. Не веди себя, как будто мы женаты. Не говори мне про шансы. И больше никогда не смей меня касаться.

- Олег, ты что-о-о, – тянет шепотом, со стоном. Выгибает спину, упираясь в мой пах. – Ты почему мне такое говоришь? Я же знаю. Я же чувствую, что ты меня тоже хочешь...

И снова грязная, запретная