Чертовски Дикий - Ленор Роузвуд

Блять...

Мое сердце так сильно бьется о ребра, что становится больно. Кровь шумит в ушах. Но я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Не могу ничего сделать, только оцепенев наблюдать, как эти глаза цвета океана медленно открываются. Сначала её взгляд расфокусирован, затуманен сном и лекарствами. Затем он обретает резкость, когда её глаза находят мое лицо.

Когда они опускаются туда, где сползла маска.

Когда её зрачки расширяются.

Всё замирает.

Звук её резкого вдоха разрезает меня, как лезвие. Он слабый, едва слышный, но для меня он оглушителен. Звук, который я слышал тысячи раз до этого. Непроизвольный вдох, когда кто-то видит, что скрывается под моей маской. Прелюдия к крику. Инстинктивная реакция страха, кричащая: «Неправильно, неправильно, неправильно».

Она садится, и её вес исчезает с моей зажатой руки. В ту же секунду, как рука оказывается свободна, я вскидываю её к лицу, натягивая маску на место с такой силой, что слышу треск шва.

Слишком поздно.

Она знает.

Мои руки взлетают между нами, показывая быстро, отчаянно.

И-З-В-И-Н-И.

И-З-В-И-Н-И.

И-З-В-И-Н-И.

Одно и то же слово снова и снова, пальцы трясутся так сильно, что я едва могу сложить буквы. Она садится прямее, сдвигаясь к моим коленям. Создавая дистанцию между собой и монстром.

Мои жесты становятся более резкими, более рваными. Я уже даже не знаю, что говорю. Не могу унять дрожь в руках. Не могу замедлиться настолько, чтобы убедиться, что она понимает. Паника нарастает, как гигантская волна, грозя раздавить и утопить меня. Моя грудь вздымается от тяжелых вдохов, которые обжигают мое поврежденное горло.

Она увидела...

— Ты в порядке? — спрашивает она. Её голос мягок. Не звучит ни испуганно, ни с отвращением. Скорее, обеспокоенно.

Какого, блять, хрена она беспокоится обо мне?

Почему она меня не ненавидит?

Я живой ебаный кошмар.

Я с силой мотаю головой, отчего надорванная маска снова сдвигается. Теперь я хватаю её обеими руками, сильнее прижимая к изуродованной коже. Убеждаясь, что нет никаких щелей. Что у неё нет шансов увидеть больше.

Я дышу короткими, резкими рывками — кислорода в легкие поступает недостаточно.

Паника нарастает всё выше и быстрее. Сдавливает грудь. Сжимает горло.

Мне нужно двигаться.

Нужно уйти, пока она не увидела больше.

Маска, блять, порвана.

Слишком резко дернул её.

Но мое тело отказывается подчиняться. Я всё еще парализован, заперт в спирали паники, которая с каждой секундой сжимается вокруг всего моего ебаного туловища, как «железная дева». Гвозди впиваются в меня...

Она кладет руки мне на грудь. Затем поднимается к плечам, сжимает их, говорит что-то, чего я не могу разобрать из-за звона в ушах.

Но всё это резко обрывается.

Гвозди останавливаются.

Давление и сжатие прекращаются.

Она подается ближе и просовывает руки под мои, обнимая меня, обхватывая мою огромную фигуру настолько, насколько может. Её лицо ложится мне на шею, её сердце колотится о мое.

Она... обнимает меня.

Почему?

— Так нормально? — шепчет она; её голос вибрирует у меня в груди.

Не могу пошевелиться.

Не смею прикоснуться к ней в ответ. Не смею завершить объятие. Не доверяю ни себе, ни этому моменту, который просто не может быть реальным.

Но она не отпускает. Её руки слегка сжимаются — безмолвное утешение. Её дикий запах жимолости, ставший слаще и прянее от начинающейся течки, заполняет мои легкие и отгоняет бушующую панику.

Привязывая меня к этому невозможному моменту. К этому невозможному прикосновению.

Мое сердце всё еще колотится о ребра, но ритм начинает замедляться. Дыхание выравнивается: каждый вдох чуть глубже, чуть спокойнее предыдущего. Голова, блять, всё еще кружится, но черные пятна перед глазами отступают, и мир возвращается к своим нормальным размерам.

Она всё еще здесь.

Всё еще не убегает.

С мучительной медлительностью я опускаю руки. Позволяю им лечь вокруг её хрупкой фигуры. Готовый отстраниться при первом же признаке дискомфорта. При первом же намеке на то, что она сожалеет о своем решении и теперь боится меня.

Но никаких признаков нет.

— Извини за твою маску, — бормочет она. Нерешительно. Словно не уверена, стоит ли ей вообще что-то говорить.

Она извиняется.

Передо мной.

Зачем?

За то, что мельком увидела то, что никогда не должна была увидеть?

Я отстраняюсь ровно настолько, чтобы показать жестами: руки всё еще дрожат, но теперь двигаются медленнее. Более осознанно.

Н-Е... Т-В-О-Я... В-И-Н-А.

А затем, потому что мне нужно знать, потому что я не могу этого понять, мои руки складывают вопрос, который выжигает меня изнутри, даже когда я пытаюсь сосредоточиться на дыхании.

П-О-Ч-Е-М-У... Н-Е... И-С-П-У-Г-А-Л-А-С-Ь?

Она читает мои жесты, и в её глазах-океанах появляется понимание. А затем она делает то, от чего мое сердце полностью останавливается.

Она улыбается мне.

Настоящей улыбкой.

Не вымученной.

— Нет, Призрак. Я тебя не боюсь, — мягко говорит она, выдерживая мой взгляд с такой твердостью, что у меня сбивается пульс. — Я просто удивилась. Но не испугалась.

Не понимаю.

Не могу постичь эту реакцию.

Я ищу на её лице любые признаки обмана. Любой намек на то, что она заставляет себя оставаться спокойной. Что она борется с естественным инстинктом сбежать от того ужаса, которым является мое лицо, даже если она не успела многого разглядеть.

Но там ничего нет.

Никакого ужаса в её запахе. Никакой дрожи. Никакого вздрагивания, когда она смотрит на меня. Только спокойное принятие, которое я не знаю, как переварить.

Мои руки поднимаются, медленно и прерывисто показывая: Т-Ы... В-И-Д-Е-Л-А.

Она кивает, не разрывая зрительного контакта.

— Совсем чуть-чуть. Всё в порядке.

Я качаю головой.

— Нет, в порядке, — настаивает она, и её голос звучит увереннее. Затем она поднимает руку, медленно, обдуманно, давая мне кучу времени, чтобы отстраниться. Чтобы остановить её.

Я не двигаюсь.

Не могу.

— Я не собираюсь её снимать, — мягко заверяет она меня. — Я бы никогда не сделала этого без твоего разрешения. Я просто хочу, чтобы ты знал: всё в порядке.

Её пальцы касаются моей маски, легко, как перышко, чуть ниже того места, где она закрывает мою правую щеку. В том самом месте, где она сползла. Где она увидела то, что скрывается под тонкой тканью.

Я непроизвольно вздрагиваю.

Маленькое, резкое движение, которое я не могу контролировать.

Результат многолетней выучки.

Но она не отдергивает руку. Её прикосновение остается нежным, терпеливым.

Мое горло болезненно сжимается, шрамы снова начинают ныть. В тех местах, где кислота прожгла кожу и ткани, непоправимо повредив голосовые связки. Украв мой голос. Оставив мне лишь рычание и полувыученные жесты для попыток выразить бушующую внутри меня бурю.

Она, кажется, чувствует