Порочный грешник - М. Джеймс

— Я уже говорил тебе, что возьму твои финансовые обязательства…

— Я не хочу, чтобы ты этим занимался, — яростно говорит она. — Я хочу заниматься этим сама. Я хочу вернуть свою жизнь, Цезарь. Мой выбор, мои обязанности, мою свободу.

— Если бы ты только… — Я делаю глубокий вдох. — Послушай меня, Бриджит. Дело не только в опасности. Ты носишь моего наследника. Как только об этом станет известно, на меня будут возлагать определённые ожидания, и если я женюсь на ком-то другом, наш ребёнок…

— Тогда, может быть, нам не стоит об этом рассказывать, — перебивает она. — Может, мне просто стоит вернуться домой, спокойно растить своего ребёнка, а ты тем временем найдёшь себе симпатичную мафиозную принцессу, на которой женишься.

Эти слова звучат как пощёчина. Это почти то же самое, что Константин велел мне ей предложить. Откупиться от неё, сделать так, чтобы она и ребёнок исчезли. Но разница в том, что даже после откупа она должна будет уйти. Оставить всё, к чему она так рвётся вернуться.

— Даже если я отпущу тебя, — тихо говорю я, — ты не сможешь просто так вернуться домой. Даже если я дам тебе денег и отправлю восвояси, тебе всё равно придётся уехать из Майами.

Бриджит замирает.

— Какого хрена мне это делать?

— Потому что ты носишь моего ребёнка. Это угроза для любого другого моего ребёнка и всего, что они могут унаследовать.

Бриджит сжимает челюсти.

— Мне плевать на твою иерархию и твои архаичные правила, Цезарь. Я хочу домой.

Я помню, что сказал мне Дэнни. Чего хочет Константин. Я мог бы защитить её, даже если бы она вернулась домой. Я мог бы сделать её дальнейшее пребывание здесь одним из своих условий, если бы согласился на то, чего хочет Константин. Но это означало бы, что я отпущу её.

Отпущу своего ребёнка.

— Нет, — тихо отвечаю я. — Ты моя. Ты и ребёнок, которого ты носишь.

Она долго смотрит на меня, и я вижу, как она переваривает неприкрытые собственнические нотки в моём голосе — звук, который поразил даже меня, когда сорвался с моих губ.

— Я не собственность, Цезарь.

— Нет? — Я подхожу ближе, влекомый какой-то силой, которую не могу контролировать. Она притягивает меня каждый раз, как магнит железо. — С того момента, как ты сказала мне, что беременна, с того момента, как я понял, что в тебе течёт моя кровь, ты стала моей. Нравится тебе это или нет.

— Это не так работает, — шепчет она, но я слышу неуверенность в её голосе.

— Именно так это и работает, — поправляю я, протягивая руку и касаясь ладонью её щеки. На этот раз она не отстраняется, хотя я чувствую, как она дрожит. — По крайней мере, в моём мире.

— В твоём мире полный пиздец, — тихо говорит она, но не отстраняется от моего прикосновения.

— Может быть, — соглашаюсь я. — Но именно этот мир позволит мне дать тебе и нашему ребёнку жизнь, в которой вы никогда ни в чём не будете нуждаться. Жизнь, в которой будет расти наш ребёнок…

— Так не должно быть.

— Да, это так. — Я провожу большим пальцем по её скуле, и на долю секунды мне кажется, что она изо всех сил старается не реагировать. На мгновение её глаза закрываются, как будто она изо всех сил старается не реагировать, и по её телу пробегает дрожь от моего прикосновения, когда я убираю волосы за её ухо. — Вот кто я, Бриджит. Вот кем будет наш ребёнок. Ты можешь сколько угодно бороться с этим, но это не изменит правды.

Когда она снова открывает глаза и смотрит прямо на меня, в них появляется что-то новое, не то чтобы принятие, но своего рода усталое смирение.

— Ты правда веришь, что это единственный выход, не так ли?

— Я знаю, что это так.

Она отстраняется от меня, не резко, как раньше, а решительно, делает шаг назад и обхватывает себя руками.

— Тогда мы никогда не придём к согласию. Потому что я никогда не перестану верить в то, что у людей должно быть право самим выбирать свою жизнь.

Разговор идёт по кругу, и я чувствую, как растёт моё разочарование. К тому же, я уже опаздываю на ужин, а я знаю мнение Константина по поводу опозданий.

— Мне нужно идти, — говорю я, глядя на часы. — Продолжим позже.

— А смысл? — Она снова ложится на кровать и берёт в руки пульт. — Ты же так и будешь принимать решения за нас обоих и ждать, что я буду с этим мириться.

Я не отвечаю, потому что мы оба знаем правду. Идя к двери, я снова теряюсь в догадках, как нам выбраться из этой карусели, к которой я, кажется, нас приковал.

Я оставляю её и запираю за собой дверь с тяжёлым сердцем, чего ситуация не заслуживает. Она моя пленница, носит моего ребёнка против своей воли. Её счастье не должно меня волновать. Оно должно быть далеко в конце списка моих забот, намного ниже того, чтобы обеспечить наш брак и заставить её понять, что её выбор сузился.

Но я могу думать только о том, что вместо того, чтобы сделать её счастливой, я сделал её несчастной. И от этого у меня в груди образуется пустота, которая не проходит до самого особняка Винсента Торино.

* * *

Особняк Торино большой и величественный, снаружи он выполнен в испанском стиле, а внутри отделан мрамором, золотом и хрусталём. Такое несоответствие стилей приводит меня в замешательство. У дверей меня встречает сам Винсент — невысокий полный мужчина с золотым зубом между коренными зубами, окружённый облаком одеколона.

— Цезарь! Так мило с твоей стороны, что ты пришёл. Проходи, всем не терпится с тобой познакомиться.

Он ведёт меня через лабиринт переполненных комнат на звуки разговоров и звяканья посуды. Столовая огромная, за столом может разместиться более двадцати человек.

— Цезарь Дженовезе, — объявляет Винсент, когда мы входим. — Человек часа.

Разговор прекращается, и все взгляды обращаются ко мне. Я узнаю большинство лиц: жена Винсента Кларита, которая перенесла столько пластических операций, что выглядит как восковая фигура, Константин и Тристан с жёнами, конечно же, правая рука Константина Дамиан, который, похоже, не привёл свою жену на этот ужин. Изабелла сидит рядом с матерью, я вижу Кэтрин, а также Элизу и её отца. Есть ещё несколько молодых женщин, которых я смутно припоминаю по первому званому ужину, но не могу вспомнить их имена.

Изабелла сегодня выглядит потрясающе, не могу этого отрицать. Её светлые волосы распущены