Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Владимир — это ваш друг?

— Владимир Вяземский больше, нежели друг. Он нам жизнь спас, когда на нас напали в лесу.

— Разбойники? — Она поёжилась, а Алексей подумал, как страшно им с сестрой было ехать одним по ночному лесу.

— Не похожи те господа на лихоманцев, — неожиданно для себя Алексей взялся озвучивать барышне думы, что так тревожили его все эти дни. — Их было шестеро. Приехали на хороших конях. Все одеты в тёмную одежду, барскую, не крестьянскую, выучкой и дружностью действий походили на солдат. И, главное: у них были шпаги, хорошее, дорогое оружие, насколько я мог судить. Граф сказал, что, когда трое выбыли из строя, а на дороге показалась карета, оставшиеся мигом погрузили раненых и убитых, забрали лошадей и отступили в строгом порядке. Нет, боюсь, это не разбойники…

— Боитесь? — Барышня перестала прятать глаза и взглянула с интересом. — Но почему?

— Это означает, сударыня, что те люди хотели убить князя. А коли так, узнав, что он жив, могут попытаться ещё.

— Отчего вы полагаете, что убить помышляли его, а не вас? — Теперь она смотрела не отрываясь.

Над этим вопросом Алексей тоже размышлял не единожды и, всё тщательно обдумав, решил, что целью нападавших был именно князь Порецкий. Бог весть, что он успел натворить за время своего пребывания в России, но Алексей так и не придумал, кто мог бы желать его собственной смерти.

Человек, с которым он дрался? Но тот, судя по всему, был уверен, что убил противника. Кто ещё? Карл Шульц? Смешно! Безголовые мальчишки! Они не были смертельными врагами, просто терпеть друг друга не могли. За это не убивают, да ещё вдруг… Вот какую-нибудь пакость, вроде доноса ротному надзирателю, Карл вполне мог учинить, а убийство… нет, вряд ли.

Спохватившись, Алексей понял, что, погружённый в раздумья, молчит уже давно. Барышня смотрела вопросительно.

— У меня нет врагов, — ответил он быстро.

— А в тот, прошлый раз, когда князь нашёл вас в лесу, что с вами случилось?

— Я дрался на дуэли. — Отчего-то Алексею было неловко говорить об этом.

Ему почудилось, что по лицу барышни скользнула тень — должно быть, пламя свечи колыхнулось.

— Значит, враги у вас есть, — подытожила девица и вновь опустила глаза.

— Человек, с которым я дрался, очевидно, посчитал меня мёртвым, иначе не бросил бы в лесу. А раз так, ему не было нужды подсылать убийц.

Они помолчали.

— Князь Порецкий говорил, что вас спрашивали обо мне…

— Да. — Алексею показалось, что она погрустнела. — К нам приезжали какие-то очень неприятные люди.

— Я должен вам объяснить… — Отчего-то казалось важным, чтобы она не думала о нём плохо. — Арестовали моего отца. Меня бы тоже схватили, если бы смогли отыскать. Но, поверьте, я не представляю за что. Слышал, отца обвиняют в измене, но ни он, ни я, никогда ни к чему, противному присяге и долгу, касательства не имели… В тот день, когда на нас с князем напали, мы ехали в Петербург. Я чаял пода́ть челобитную государыне…

Они вновь замолчали. Елизавета Кирилловна внимательно смотрела на него, Алексею даже почудилось волнение в её лице.

— Князь Порецкий спас мне жизнь, — тихо закончил он. — Я был ранен и не мог защищаться, и Филипп заслонил меня собой. Я почёл своим долгом находиться с ним рядом, покуда он был в тяжёлом состоянии. Теперь мне нужно возвращаться в Петербург.

Волнение в лице барышни проступило совершенно отчётливо:

— В Петербург? Зачем?

— Я должен свидетельствовать за моего отца.

— Вы отправитесь… в Тайную канцелярию? — Она будто споткнулась на последних словах.

— Да.

— Не делайте этого! Пожалуйста! Вы не выйдете оттуда живым!

Большие глаза, казавшиеся в полумраке чёрными, вдруг как-то подозрительно заблестели.

— Я должен защитить отца.

— Вы ничем ему не поможете, только сами пропадёте…

— Должно быть, вы правы, — Алексей вздохнул, — но как я могу по-другому? И потом, невозможно скрываться целую жизнь… А надежды на то, что сие недоразумение скоро разъяснится и с меня снимут обвинение, к сожалению, нет…

— Прошу вас, не ходите туда! — Губы её задрожали. — Они замучают вас!

И Елизавета Тормасова вдруг горько, по-детски расплакалась.

Алексей глядел во все глаза. Она закрыла руками лицо, хрупкие плечи вздрагивали. Он встал, подошёл к креслу, где сидела барышня, и присел её у ног, глядя снизу вверх.

— Елизавета Кирилловна, — очень мягко и ласково сказал он и взял в свои ладони её руки, — пожалуйста, не плачьте. Так сложилась жизнь, и ничего поделать с этим нельзя… Не надо думать о грустном.

* * *

Узнав в человеке, поднявшемся им навстречу, Алексея Ладыженского, Лиза пришла в смятение. Она замерла за плечом сестры, во все глаза глядя на него. Хорошо, что он смотрел только на Элен и не видел, как беззастенчиво она его рассматривает.

Он был невысок, чуть выше её само́й, но сложён удивительно изящно. Безупречная осанка, гордая посадка головы. Тёмно-русые густые волосы, красивая линия бровей и глаза тёмно-синего, как вечернее небо, цвета. Он говорил с Элен, и в голосе звучала неожиданная мягкость, даже нежность. Казалось, он всеми силами старался выразить ей своё почтение.

Лицо, пожалуй, красиво, лишь в линии рта было что-то жёсткое, выдававшее сильную и страстную натуру. Когда он обернулся к ней и заговорил, у Лизы похолодели руки. Узнает или нет?

Что-то мелькнуло в глубине его глаз, они словно оттаяли, смягчая резкие черты. Узнал, поняла Лиза, и мысль эта отозвалась странным ликованием в душе.

Сердце колотилось часто, тревожно, стук отдавался в ушах. Лиза чувствовала смущение, стыд и в то же время странную радость и очень старалась, чтобы чувства эти не отражались, точно в зеркале, на её лице.

Но когда они заговорили о Тайной канцелярии, самообладание покинуло её. Слёзы, быстрые, внезапные и сокрушающие все преграды, точно свирепые невские наводнения, наполнили глаза и вылились, затопив приличия и сдержанность. В один миг Лизе сделалось безразлично, что подумает о ней этот человек с внимательным ноябрьским взглядом.

Она плакала, уткнувшись в ладони, и не сразу поняла, что произошло, когда он вдруг отвёл от лица её руки и удержал в своих. А когда поняла — замерла, глядя ему в глаза, будто оцепенела.

Бережно, точно хрупкий цветок, Алексей держал в ладонях её руки и смотрел странным напряжённым и сосредоточенным взглядом. Взгляд этот волновал, обжигал и кружил голову одновременно, заставляя забыть о происходящем вокруг. Горячая волна поднялась вдоль позвоночника, ударила в голову и опалила жаром щеки. Лиза погружалась в его взгляд,