Чужие под одной фамилией - Александра Новикова

останется одна, с этим домом, браком, кошмаром, который я обещал ей помочь пережить. Если я прыгну — сделаю ровно то, что делали все остальные в её жизни: сбегу, оставив саму разбираться с последствиями.

Ноги внезапно подкосились, я сполз по стене и рухнул на пол под окном, спиной к холодной батарее. Металл впился в лопатки, но боль была какая-то далёкая, неважная. Вся настоящая боль сидела внутри. Грудь сжало так, словно кто-то навалился сверху и давил всем весом. Я судорожно втянул воздух, но стало только хуже. В горле встал ком, огромный, тяжёлый, будто я сейчас задохнусь, если не выпущу его наружу.

Из меня вырвался тихий, сломанный всхлип, такой жалкий, что от него стало ещё хуже. Я закусил кулак, до крови, до звёзд в глазах, лишь бы не заорать, лишь бы ни один звук не прорвался через стены.

Только бы она не услышала...

Свернулся в клубок, прижимая ладонь ко рту, словно мог физически удержать этот вой внутри. Плечи затряслись сами, я не мог контролировал это, тело предало меня окончательно. Слёзы хлынули потоком. Не красивые, не "мужские", а настоящие — липкие, горячие, унизительные.

Прости меня.

Я снова и снова прокручивал её лицо в голове: напряжённое, бледное, с этим упрямым, сломанным "Не останавливайся". И от этого становилось ещё хуже. Мне не было больно. Боль — это когда можно терпеть. А это было ощущение, что я сам сломал себя и теперь стоял среди обломков, не понимая, как вообще буду дальше существовать.

Я хотел быть для неё безопасным, быть тем, рядом с кем не страшно. И именно я стал тем, из-за кого она плакала под одеялом.

От этой мысли меня снова скрутило. Я тихо застонал, прижав лоб к коленям, и слёзы потекли ещё сильнее. Хотелось вырвать себе грудь, разорвать её, чтобы это давление наконец прекратилось. Если бы можно было забрать всё обратно. Взять эту ночь и вырвать её из времени, стереть, как ошибку. Я бы сделал это не раздумывая, заплатил бы чем угодно, любую цену...

Ненавижу.

Я ненавидел себя так сильно, что это почти пугало. Как будто я смотрел на себя со стороны и думал:

Как я вообще смею дышать после этого?

Согнувшись на полу, как побитая собака, я шептал одно и то же:

— Прости… Пожалуйста… Я не хотел… Я правда не хотел…

Слова были бесполезны, но я цеплялся за них, чтобы не развалиться окончательно.

Прости. Умоляю, прости меня.

Глава 13 Ян

Я просидел на кухне всю ночь, не спал, не дремал, даже глаза не закрывал, боясь, если моргну, всё вернётся слишком резко. Просто сидел, уставившись в одну точку, пока за окном медленно не начало светать. Когда серые полосы рассвета легли на стены, я заставил себя встать. Тело было чужим и ватным, будто я всю ночь таскал мешки с цементом. В ванной включил едва тёплую воду, и стоял, подставив затылок струям, словно они могли выбить из меня всё это дерьмо. Мысли не ушли, но стали чуть тише, глуше. Когда вышел из душа, воздух показался холодным, подойдя к раковине я поднял взгляд. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой. Лицо серое, осунувшееся, под глазами — тяжёлые тени. А взгляд — пустой. Я выглядел как живой труп, который по ошибке всё ещё дышит.

— Пиздец… — тихо выдохнул.

Грубо провёл рукой по мокрому затылку, смахивая воду, и резко поморщился. Боль была не сильной, но неожиданной. Я замер, снова посмотрев в зеркало и повернул голову. На задней стороне шеи, чуть сбоку, была тонкая царапина, ничего страшного, почти незаметная. Но меня накрыло так, будто мне в грудь с разбега ногой впечатали. Всё вернулось разом. Как Ника держалась за меня, как дрожала, как шептала, чтобы я продолжал быстрее, лишь бы это закончилось, как ей было страшно и больно, когда она говорила "продолжай". Я резко убрал руку, дыхание сбилось.

— Чёрт… — прошептал я, не отрывая взгляда от отражения.

Схватив свитер, висящий на полотенцесушителе, я быстро натянул его, не задумываясь. Ткань неприятно прилипла к мокрому телу, но закрыла шею, спрятала царапину.

Она не должна это видеть.

Я отвернулся от зеркала, не желая больше смотреть. Всё, что я там видел, мне не нравилось, больше всего то, что этот человек в отражении никуда не денется. Он теперь всегда со мной. Стоя посреди ванной, уже одетый, я вдруг понял, что боюсь выходить. Боюсь её взгляда, того, что она скажет, или что ещё хуже — промолчит.

На кухне всё давило, будто в квартире внезапно стало слишком мало места. Я метался от шкафчика к окну, не зная, куда себя деть. В итоге просто налил воды — единственное действие, не требующее решений. Стакан дрожал, и я злился на свою слабость.

Соберись, блять! Хотя бы внешне...

От звука шагов сердце больно дёрнулось. Ника вошла тихо, уже почти собранная. Она не подняла головы, смотрела куда-то в пол, будто там было безопаснее. Я не смог, подняв глаза, увидел, что Ника искусала все губы, под опухшими глазами синяки, которые она старательно пыталась закрасить, а руки сжаты так сильно, что ногти впиваются в кожу. Я отвёл взгляд, не выдержал. Мы стояли в одной комнате, в паре метров друг от друга, а между нами была пропасть. Напряжение такое, что от него звенит в ушах.

— Я… — слова пришлось буквально выдирать из горла. — Я могу завтрак сделать... Если хочешь.

— Нет, — Ника тихо, почти сразу ответила. — Не надо.

Коротко, без эмоций, без взгляда. И почему-то именно это "не надо" ударило сильнее, чем если бы она накричала. Взяв кружку с водой, Ника направилась к выходу, и внутри всё сжалось. Если сейчас промолчу, потом буду корить себя всю жизнь.

— Ника… У тебя… ничего не болит?

Меня тошнило от себя. Вопрос был тупой, запоздалый и слишком жалкий, но я обязан был спросить... Просто обязан. Ника остановилась на секунду, её плечи напряглись.

— Нет, всё в порядке, — тихо ответила она, и поспешно ушла.

Всё в порядке... Самая удобная ложь на свете, и самая тяжёлая.

* * *

В школу мы собирались в полной тишине. Ни одного лишнего звука, кроме шороха одежды и шагов. Держал дистанцию намеренно слишком большую. Боялся подойти ближе, задеть, боялся, что она вздрогнет — и я этого не переживу. Ника была зажатой, напряжённой, движения резкие, будто каждое давалось с усилием. Я видел это и мысленно бил себя за