Нищая невеста - Денни Смит

собой. Обычно, правда, это были небольшие духовные брошюры, призванные наставить их на путь истинный. Как же глупа она была раньше, соглашаясь, что голодающим беднякам духовная пища нужнее физической.

Мэлли была измождена до крайности. Щеки ввалились, тени залегли под глазами, черты лица заострились. Она шила до их прихода, хотя света из единственного крошечного оконца было явно недостаточно.

Украдкой девушка разглядывала дочку конюха, невольно сравнивая с теми ужасными женщинами, с которыми теперь водил дружбу ее отец, но та разительно отличалась от них. Вместо размалеванной, вульгарно разодетой девицы ее встретила скромно, даже аскетично одета молодая женщина, обвинить которую в распутстве мог бы лишь отъявленный ханжа. Сдержанные манеры добавляли облику серьезности.

В изумлении она бросила быстрый взгляд на круглый живот, скрытый свободным платьем. Никогда раньше ей не приходилось видеть женщин, явно ожидавших дитя. Беременность считалась неприличной, поскольку наглядно демонстрировала греховность супругов, посмевших вступить в физическую связь. А потому, едва женщина понимала, что находится в деликатном положении, она почти не покидала пределов собственного дома, заточенная там, словно совершила что-то постыдное.

Единственной легкомысленной деталью в облике женщины были вьющиеся, сверкающие медью волосы, нет-нет, да выбивающиеся из строго пучка. Но так разве есть ее вина в том, что Господь наградил ее такими волосами? И если она виновата в своем положении, то какое же тогда наказание понесет мистер Кру, виновный не меньше ее? А что ожидает малыша, который еще не родился? Или вот этих вот двух мальчишек?

От столь крамольных мыслей на мгновение стало дурно. Уж не заразилась ли она греховностью, как предупреждали ее дамы из благотворительного общества?

«Вроде, нет», — была вынуждена признать она.

Даже при всем ханжеском воспитании девушке были не чужды сострадание, кроме того собственное незавидное положение и влияние Джозефа позволили ей иначе смотреть на этот мир, медленно избавляясь от прежних предрассудков.

Они пробыли совсем недолго. Эмили видела, что Мэлли бросает нетерпеливые взгляды на гостей и взволнованные — на куски ткани, разложенные на сундуке. Хорошее воспитание не позволило выставить не званных гостей прочь, хотя по всему выходило, что они ей помешали. Прекратив эту глупую проверку и злясь на себя, Эмили заторопилась уехать. Уже позже выяснилось, что Мэлли не успевала дошить последнюю сорочку в срок, а это сулило очередной штраф.

Визит оставил тягостное впечатление. Сидя в экипаже, девушка никак не могла выкинуть из головы эту историю, но и не представляла, что же делать. Воспитание и привычки все еще твердили о том, что нужно забыть про Мэлли, предоставив ей самой разбираться с трудностями, но все ее существо и опыт последних недель противились этому. Решение не пришло и тогда, когда, сидя в кабинете, она наблюдала за танцующими языками пламени в камине, а до прихода Джозефа оставались считанные минуты. Наконец, когда на подъездной дорожке раздался шум прибывающего экипажа, она тяжело вздохнула, приняв наконец решение, и поспешила вниз.

Она все расскажет мистеру Эттвуду, а, если тот решит, что она слишком испорчена и более недостойна его общества, так тому и быть. По крайней мере она не сможет в будущем упрекнуть себя в том, что могла помочь несчастной опозоренной вдове и двум ребятишкам, и равнодушно прошла мимо.

21

Она завела об этом речь уже после ужина, когда они перебрались в малую гостиную, сели напротив друг друга за маленький столик, а слуги принесли чай для нее и неизменный кофе для Джозефа. Из раза в раз Эмили ломала голову, пытаясь понять, зачем он себя так мучает. Ведь было явно видно, что этот напиток не нравится ему, как и ей самой, и вызывает стойкое отвращение, но он с неимоверным упорством, в иной ситуации достойным восхищения, просил принести именно его, пил, морщился, но продолжал пить дальше.

Когда она попыталась возмутиться подобному насилию над собой, была грубовато осажена: мол, кофе слишком дорог, чтобы быть гадким. А привычка пить чай свойственна беднякам, и Эмили стоит постыдиться лишний раз демонстрировать столь плебейские вкусы.

Невольно ей вспомнился другой разговор, когда он с небывалым самолюбованием заявил, что абсолютно свободен в своих поступках и не зависим от чужого мнения. Но, видимо, предрассудки и привычки довлеют над ним так же, как и над любым другим человеком. Как же в таком случае он воспримет ее рассказ? И будет ли честно рассказать ему обо всем, не спросив разрешения Чака? Решив, что теперь уже слишком поздно, и не попросив помощи сейчас, она уже никогда не наберется смелости обратиться к нему, Эмили тяжело вздохнула.

— Вы сегодня удивительно задумчивы, дорогая, — Джозеф сделал глоток, поморщился и посмотрел на нее, думая, что речь пойдет о вчерашнем поцелуе.

Он сделал какой-то взмах рукой, на какой Эмили совершенно не обратила внимания, и лакей, стоявший неподалеку, покинул комнату. Для девушки так и осталось загадкой, как слугам удается читать его мысли. Сама она при общении с ними предпочитала выражать свои просьбы словами, а не жестами.

Собравшись с духом, она наконец рассказала об утренней беседе с Чаком и своем визите к его дочери.

— Поразительно, — Джозеф, не мигая смотрел на Эмили, как будто видел ее впервые.

Под этим взглядом она поежилась, так и не сумев разобраться, как же мужчина отнесся к ее словам. Если он сочтет историю вульгарной, то вероятно захочет прекратить затянувшееся сватовство, а Чаку попросту откажет в месте. Любой из ее знакомых сделал бы именно.

Она сама бы сделала именно так.

— Не нервничайте, — он поставил чашку с недопитым кофе на стол, чтоб тут же забыть о ней, — почему вы рассказали мне об этом?

Девушка не решилась посмотреть на собеседника, боясь встретить осуждение, а потому продолжала рассматривать свою чашку с чаем. Красивый сервиз: изящные белые чашки, тонкий ободок украшен цветами. Джозеф настаивал на покупке какого-то несуразного кошмара, украшенного позолотой, серебром и безвкусным рисунком, но ей удалось мягко настоять на своем. Уже позже он признал ее правоту.

Мысли о посуде нисколько не помогли успокоиться.

— Я… простите, возможно, это была плохая идея. Но миссис Стоун не так порочна, как может показаться. И мне захотелось помочь ей.

— Вот как? И что — просто помочь? Никаких скучных нотаций, упреков и лицемерных брошюр, призванных спасти ее бессмертную душу? Я не узнаю вас!

— За кого вы меня принимаете? — вспыхнула Эмили и вскинула на него внезапно загоревшиеся возмущением глаза.

Его насмешки были тем более обидны, что оказались правдой. Именно так ей и хотелось поступить в первые минуты.