Долгая дорога к тебе - Татьяна Рябинина

— Я так не могу. Ненавижу, когда вода в нос попадает.

— Как она попадет, если ты будет выдыхать? Опускаешь лицо в воду и одновременно начинаешь выдох. Попробуй. Не плыви, а просто дыши.

Его руки вдруг оказались у меня под животом, поддерживая на поверхности. Сердце забилось так, что едва не выскочило через уши.

— Давай, попробуй!

Ага, попробуй! Попробуй с ним поспорь. Как бетонную стену башкой долбить. И в этом он тоже нисколько не изменился.

Я вдохнула поглубже, зажмурилась, опустила лицо в воду и начала пускать пузыри. Пока воздуха не осталось.

— Ну вот, все прекрасно получается, — сказал Тим, когда я подняла голову и судорожно вдохнула. — Давай еще раз.

Его рука скользнула ниже, и я опустила лицо в воду, даже толком не вдохнув. И подумала сквозь шум в ушах, что притащить пузо, кажется, рискует не Данька, а кое-кто другой.

Глава 39

Глава 39

Дарина

— Какая-то она странная, — говорю, глядя на воду и болтая в ней ногой.

— Вода как вода. — Ринат обнимает меня за плечи. — Даже не цветет еще. Теплая. Идем.

Стыдно признаться, но на заливе я ни разу не была. Петергоф не в счет. На пляже не была и не купалась. На даче речка, с Кулькой и ее старшими ездила на озера несколько раз. Ну и на море с родителями.

Взяв за руку, Ринат тащит меня в воду. Дно пологое, у берега совсем мелко, песок и камешки. Я пловчиха та еще, поэтому захожу по шею и бултыхаюсь там. Ринат уплывает далеко, возвращается. Валяем дурака, дрызгаемся, хохочем. Я карабкаюсь ему на спину, прыгаю, как с трамплина, поднимая тучу брызг. От нас стараются держаться подальше, поэтому никто не мешает обниматься и целоваться. В воде это как-то совсем по-другому. Жар она не гасит, скорее, наоборот. И мысли в голову лезут такие, что хоть под воду прячься.

Наконец выбираемся на берег. Оглядываюсь в поисках кабинки для переодевания. Мама с бабушкой с детства имплантировали в мозг: в мокром оставаться после купания нельзя. Но если еще раз захочется окунуться? Обратно переодеваться в мокрый купальник? Жарко, ветра нет, поэтому забиваю на правила. Вытираюсь как следует, стою рядом с пледом, чтобы просохнуть.

Ринат лежит на боку, подперев голову рукой, смотрит на меня снизу вверх. Как будто причесывает взглядом.

— Что? — не выдерживаю, — я тебе солнце загораживаю?

— Нет, — улыбается он. — Просто смотрю. Ты очень красивая.

Я? Красивая?

По спине бегут мурашки. Не холодные, от ветра, которого нет, а теплые, щекотные. И даже не по спине, а… под кожей.

Мне никто не говорил, что я красивая. Ну кроме мамы, да и то — что симпатичная. Но для мамы свой щеночек всегда самый лучший. Если бы отец хоть раз сказал, наверно, я чувствовала бы себя намного увереннее.

Ложусь рядом с ним на плед, на живот, уткнувшись носом в сложенные руки.

— Башку напечет. — Ринат снимает бейсболку и надевает на меня.

— Тогда тебе напечет, — напяливаю обратно на него.

Так мы перекидываем ее несколько раз — тоже игра. В конце концов побеждаю я, натянув ему на голову крепко и слегка припечатав кулаком по макушке, а сама накрываю волосы краем полотенца. Солнце и правда злобное, жарит капитально. Достаю из рюкзака крем, мажу все, до чего могу дотянуться, отдаю Ринату. Он сначала кривляется, что и так не сгорит, но все же берет.

— Давай спину намажу, — говорю, когда отдает мне флакон обратно.

Это ощущение нагретой солнцем кожи под пальцами, крепких мышц под ней… Я думала, что все эти обнимашки-целовашки — это уже почти секс, очень близко. Но оказалось, что может быть и другое. Вполне безобидное — ну что тут такого, намазать кремом? Оказывается, это даже покруче. Через пальцы тепло разливается по всему телу, сердце частит, колотится где-то ушах. А пальцы дрожат, и чтобы он этого не почувствовал, нажимаю крепче, втираю крем — прямо сквозь кожу.

— Давай тебе!

Ринат снова забирает флакон, и я ложусь на живот, пряча голову под полотенце. Чтобы не видел, как у меня горят уши. Потому что это — вообще полный абзац. Кусаю губы, стараюсь дышать ровно, высовываю нос: воздуха не хватает.

Вот черт… Уж лучше гулять, держась за ручки, если уж так разбирает. Потому что для меня ничего не изменилось. Я все равно боюсь. Как там бабушка говорила? И хочется, и колется, и мама не велит.

Хотя мама там сама сейчас, походу, неизвестно чем занимается. Но об этом я думать точно не буду. Секс родителей — это вообще не моя тема. Знать ничего об этом не хочу. То есть я знаю, конечно, что они этим занимались раньше вместе и наверняка занимаются сейчас — уже по отдельности, но это не то, о чем я хочу размышлять. Пусть это идет где-то параллельно.

Ринат как-то слишком быстро размазывает крем по моей спине и резко укладывается рядом, тоже на живот.

Ага, и тебя пробило? Лежим, молчим. А я думаю о том, что сказала маме. Что не хочу торопиться с сексом. Пока не почувствую, что готова к этому. С Ринатом мы ни о чем таком не говорили, но все равно ведь придется. Кулька утверждала, что парни только об этом и думают. Мол, не дашь — свалят к другой. Которая не будет кобениться.

Кстати, с этого наша ссора и началась. Когда я позвонила рассказать, как мама спалила нас с Ринатом в парадной и отправила меня на дачу. А она такая: что, он полез к тебе в трусы, ты не дала, а он тебя послал? А я психанула и послала ее.

Да ну ее на хрен. Слушать от нее всякую фиготу, а потом накручивать себя: вдруг правда.

Рука Рината тяжело и горячо ложится мне на спину.

Шел ежик, забыл, как дышать, и умер. Древняя хохма, еще из детсада. Но я и правда замираю и забываю, что надо дышать.

Он осторожно пробирается под резинку трусов, совсем чуть-чуть, проводит пальцами вдоль нее. Внизу живота пожар, а под ложечкой, наоборот, холод. Как будто кусок льда проглотила.

— Ринат, я… — Ужас, блею, как овца! — Давай не будем торопиться. Пожалуйста. Я…

Хочу сказать, что не готова,