Ненавистники любви - Кэтрин Сентер

— Нет-нет-нет. Только не это.

— Что происходит? — спросила я.

Хатч сунул пальцы в пасть псу, пытаясь её раскрыть:

— Жаба.

— Жаба?

Он кивнул, всё ещё ковыряясь.

— Он любит брать их в рот.

Я в ужасе уставилась.

— Он ест живых жаб?

— Не ест. Просто держит. Во рту.

— Просто…

— Что, в общем, не страшно. У каждой своей причуды, знаешь. И если жаба местная — всё в порядке. Но есть инвазивный вид — тростниковая жаба. Она выпускает яд. Смертельно ядовитый. Через пятнадцать минут может быть всё. Так что — никаких жаб. Я всё ему объясняю, — сказал он, по-прежнему возясь с пастью, — но он никогда не слушает.

В этот момент пальцы Хатча, видимо, задели рвотный рефлекс — Джордж издал сдавленный звук, опустил голову и открыл рот.

Оттуда вывалилась жаба средних размеров.

Хатч посветил на неё фонариком, а та, немного придя в себя, подпрыгнула и скрылась в траве.

— Ядовитая? — спросила я.

— Нет, — сказал Хатч. — У неё нет характерного хребта на голове. Всё нормально.

— Вау, — сказала я с интонацией: «Это было близко».

— Ага. Обычно я выгуливаю его раньше. И слежу внимательнее. Но сегодня я… — он взглянул на меня, — отвлёкся.

Когда мы вернулись, солнце уже село. План был такой: снять, как Хатч готовит ужин, поужинать вместе, а потом сесть за официальное интервью, где я бы расспросила его о спасении из «Собачьей любви».

Интервью я всегда снимала, но использовала только звук — так что визуал был не важен, и потому я делала их по вечерам.

У нас было время. Спешить некуда.

Хатч приготовил пасту с томатным соусом и свежим базиликом, и мы ели её на верхней палубе, под звёздным небом и над сверкающей водой.

А потом, после тщательной проверки звука во всех уголках лодки, я пришла к выводу, что самым тихим местом для записи оказалось… спальня Хатча. Я начала расставлять аппаратуру, пока он был на кухне и готовил ужин для Джорджа Бейли.

И тут случилась странная штука.

Я поняла, что забыла удлинитель.

— У тебя есть удлинитель? — крикнула я Хатчу.

— В шкафу! Внизу! В пластиковом контейнере! — крикнул он в ответ.

Я открыла шкаф, ощутила почти животную реакцию на то, как пахнут и висят все его вещи вместе, вытащила контейнер… и обнаружила кое-что за ним.

В углу, словно забытая, лежала моя заколка с гибискусом — ярко-розовая, та самая, что подарила мне Рю. Та, что потерялась во время Великого Удаления Занозы.

Я застыла на секунду.

Что вообще делала моя заколка в шкафу у Хатча?

Она была здесь случайно? Или специально? Это был сувенир? Память? Он нашёл её и оставил для меня, но потом забыл отдать?

Я не знала, стоит ли просто забрать её обратно. Или спросить. Но у меня было ощущение, что если она здесь — это может что-то значить. Что-то, что может смутить Хатча. А может, и вовсе ничего не значит и тогда смущённой окажусь я.

Поэтому, когда я вернула контейнер на место, я аккуратно положила заколку туда же, где нашла.

Пусть всё идёт своим чередом.

ИНТЕРВЬЮ ПРОШЛО на удивление хорошо. Возможно, всё, что нужно было Хатчу — это практика. Или просто он чувствовал себя комфортно у себя дома, а не на работе. А может, день выдался долгим, и он был готов расслабиться. Но рассказ о спасении собаки Дженнифер Энистон он поведал спокойно, ясно и при этом так захватывающе, что я не могла оторваться. Я сидела рядом с ним на кровати с наушниками, держала микрофон и просто позволяла его хрипловатому голосу заполнять каждую клеточку моего тела и растекаться дальше.

И это ещё до того, как я добавила видео.

Этот «Один день из жизни» получится эпичным, красивым, незабываемым.

Жаль только, что кроме меня и Салливан его никто не увидит.

ПОЗЖЕ, КОГДА наступило время спать, Хатч попытался уступить мне свою кровать.

— Я даже простыни сменил, — сказал он.

— Мне нормально и на диване, — возразила я.

— Некрасиво заставлять гостью спать на диване.

— Я не гостья. Я документалист.

— Всё равно…

— Послушай, — сказала я, — это не какая-то там корпоративная съёмка, к которым я привыкла. Не запись сухого топ-менеджера по бумажке. Это журналистика. Это синема верите (*Синема верите — направление в кино, которое стремится к максимальной документальной правдивости в художественном фильме) Я пытаюсь сделать что-то важное. Пытаюсь уловить нечто настоящее — что-то, что имеет значение для человеческой души. Я должна снимать правду. То, как ты живёшь на самом деле. Я бы спала в твоей постели в твоей настоящей жизни?

Хатч моргнул.

— Это прозвучало не так, — добавила я. — Ты понимаешь, что я имею в виду.

Он кивнул.

— Ладно. Но не удивляйся, если тебя кто-то облизнет.

Теперь я моргнула.

Но потом проследила его взгляд — на Джорджа Бейли, дремлющего на коврике.

А-а-а.

— Это вообще-то его территория, — сказал Хатч.

— Ладно. Пусть будет так.

Хатч покачал головой, словно был уверен, что так не будет.

Когда он уже собирался уходить, я окликнула его.

— Только вот об одном придётся тебя попросить.

Он остановился.

— Давай.

Но это был ужасно неудобный вопрос. Я зажмурилась:

— Можно я сниму, как ты надеваешь пижаму?

Очередная новая гримаса в коллекцию: Ты в своём уме?

— Что?

Как объяснить? Кол точно сказал ему, что моя работа висит на волоске. Но насколько он вдавался в подробности?

— Кол не рассказывал тебе о Салливан? — спросила я.

Хатч покачал головой.

Я глубоко вдохнула.

— Наша начальница — женщина по имени Карен Салливан. Она главный человек, который решает, останусь ли я в компании. Она увидит это видео. И, как мне кажется, она… оценит визуальный ряд.

— Оценит визуальный ряд? — переспросил Хатч.

Я кивнула.

— Настолько, что, возможно, не уволит меня.

Хатч склонил голову.

— Ты пытаешься возбудить свою начальницу?

— Совсем чуть-чуть, — призналась я. — Ради благой цели.

На это Хатч улыбнулся и покачал головой. И я вдруг поняла, что за сегодняшний день он улыбнулся чаще, чем за все недели, что я за ним наблюдала.

Мне не хотелось настаивать, но я почувствовала, что обязана объясниться:

— Я просто говорю, — показала я на его торс, — эта штука может спасти мою карьеру.

Хатч почти смутился.

— Есть одна загвоздка, — сказал он. — Я не сплю в пижаме.

О, боже.

— Скажи, пожалуйста, что ты не спишь голым.

— Это было бы серьёзное испытание для твоего синема верите, да?

Я раздула ноздри в стиле просто скажи мне.

— Я не сплю голым, — сказал Хатч.

Я