Год моего рабства - Лика Семенова

молчал, вдруг сдернул разорванное платье, и оно упало к ногам. Я осталась совершенно голой. Он рассматривал меня, я буквально чувствовала спиной раскаленный взгляд. Рассматривал всю меня. Обошел вокруг, вновь остановился за спиной.

— Мой отец любит сечь рабынь. По поводу и без. Особенно когда повздорит со своей женой.

Я внутренне сжалась. Тогда, тем более, к чему эти вопросы? Кажется, для Грейна все это тоже в порядке вещей.

— Сколько раз тебя высекли?

— Только однажды… — Я с трудом сглотнула: — Пока…

Я напряглась, когда вновь почувствовала его касание, теплое и осторожное. У него были мягкие руки. Прикосновение отдавалось легкой дрожью, но я не испытывала стыда. Он подошел совсем близко, опалял шумным дыханием макушку:

— Кто это сделал?

Я молчала. Мне уже ничем не помочь, а вот излишняя откровенность может сделать только хуже. Если устроители узнают, что я выдала тайны Кольер — мне здесь не выжить.

Грейн положил руку мне на плечо:

— Кто? Господа держатели?

Я покачала головой.

— Твой заказчик?

Я не шелохнулась.

— Ты знаешь, кто он?

Я помедлила, но покачала головой. Будет только хуже… Еще хуже.

Грейн отошел, но тут же вернулся, и я почувствовала, как на плечи легла шелковая ткань. Он укрыл меня своим халатом, пахнущим горьким риконом. Вместе с тканью будто опустилось какое-то опустошенное спокойствие, которое выливалось беззвучными слезами. Грейн больше не дотронулся до меня. Вернулся в кресло.

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Глава 37

Грейн слишком хорошо помнил пронзительный визг, часто оглашающий тотус или покои отца. Когда он был мальчишкой, едва расставшимся с матерью, эти экзекуции были показательными и чуть ли не ежедневными. Чтобы он усвоил разницу. Чтобы ощутил вкус собственного положения и собственного превосходства. Отец слишком сильно хотел видеть истинного высокородного сына, свою копию не только внешне. Это всегда опустошало. Крики долго стояли в ушах, а вид исполосованных тел преследовал по ночам. Это было жестоко. Но отец всеми силами старался вбить в голову сына простую истину — высокородному можно все. Все, что не запрещено императорской волей и Кодексом Высоких домов. Даже если речь идет о чужой жизни. Жалость в подобном деле осуждалась и презиралась.

Однажды Грейн проявил упрямство, ушел, не желая смотреть на чужие страдания. Тогда отец сам нашел его в одной из комнат и несколько раз прошелся хлыстом по спине, пояснив, что это достается исключительно низкородной половине. Грейн сам не знал, что поразило тогда больше: боль или унижение.

Грейн смотрел на белую спину, уродливо изрытую свежими, еще ярко-розовыми рубцами. И внутри все переворачивалось. Сжималось до мучительной судороги, когда он представлял, как хлыст вспарывает тонкую нежную кожу. Рвет, рассекая до крови. У вериек кожа грубее, и кровь на красном почти не заметна. У вальдорок… о, этих мог рассматривать разве что Ледий.

Грейн протянул руку, коснулся ужасных шрамов кончиками пальцев. Мирая вздрогнула, напряглась, будто ждала удара. Немудрено. У какого высокородного выродка поднялась рука? Но зрелище было чудовищным. Грейн невольно вспомнил ее мечтательную улыбку, ее смех, как она касалась его волос, и внутри что-то замирало. Теперь в ушах раздавался свист хлыста и визг. Не ее, чужой. Но Мирая наверняка кричала. Почти так же. Это невозможно вынести молча — он сам прекрасно знал. И они оставили шрамы… Отец не любил потом смотреть на дело собственных рук — дворцовые медики бесследно убирали отметины с истерзанных тел. Здесь же не пожелали… даже понимая, что это обесценит Мираю, как рабыню. Чем больше шрамов — тем доступнее цена. Странное решение: либо слабака, либо женщины.

Грейн подавил порыв положить руки ей на плечи, хотя желание касаться мучило с того самого момента, как Мирая вошла. Почти выкручивало, тянуло жилы. Теперь боялся напугать. Лишь приблизился вплотную, вдыхая знакомый запах волос, и внутри предательски защекотало, зазвенело, отозвалось покалыванием в висках. Странное чувство. Томительно-приятное и одновременно паническое. Будто глотнул горанского спирта или задохнулся ядовитым дымом дарны Ледия. Грейн с усилием выдохнул, словно избавлялся от морока:

— Кто это сделал?

Мирая молчала. Казалось, даже задержала дыхание, сжалась. Хрупкая, странная, беззащитная до какого-то необъяснимого трепета. Хотелось прижаться губами к нежному изгибу шеи, тронуть ключицу. Ладони горели от необходимости коснуться налитой упругой груди, розовых сосков. Но это было неправильно сейчас. Почти подло.

Грейн все же не сдержался, положил руку на острое белое плечо, теплое и нежное под пальцами:

— Кто? Господа держатели?

Мирая покачала головой.

— Твой заказчик?

Она не шелохнулась. Грейн будто чувствовал эту плотную волну обреченного упорства.

— Ты знаешь, кто он?

Мирая помедлила, но покачала головой. Эта заминка наводила на определенные мысли. Она подумала над вопросом. Она сомневалась долю мгновения. Но не скажет. Не скажет, даже если пытать. Разве станешь делиться тайной с тем, кому не доверяешь? У нее не было никаких оснований доверять. Настаивать сейчас — сделать глупость.

Грейн отошел, подцепил в кресле свой халат и укрыл Мираю. Ее пьянящую наготу и чудовищное увечье, которое не позволяло забыться. Грейн вернулся в кресло:

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.

Он хотел, чтобы она говорила, заполняла тишину, пустоту. Хотелось услышать знакомые интонации. Раньше она расцветала каждый раз, когда говорила о своих грядках и горшках. Порой переполнялась таким восторгом, что Грейн сначала думал, что она не в себе, а потом заподозрил игру. И уверился в этой мысли. Высокородная половина отравила его. Он уже не верил в чистые восторги. В бесхитростную радость, в недвусмысленные слова. Слова… То, что сказала эта странная девчонка несколько минут назад, теперь свербило в мозгу, не давало покоя. Разрывало своей безжалостной правдой. Она извинялась за то, что увидела в нем человека.

Человека.

Тогда кто он сейчас? Кто? И осталось ли еще хоть что-то от человека?

Грейн не сразу заметил, что Мирая просто стояла в отдалении и молчала. Зажимала в кулак шелковый ворот наброшенного халата. Напряженная, отводящая глаза. Грейн поднялся, заметил испуг, мелькнувший в ее глазах. Приблизился, но осекся и демонстративно сцепил руки за спиной:

— Я не трону тебя. Я не зверь. И не изверг.

Она не верила — это читалось в распахнутых глазах.

— Не трону, пока сама не захочешь.

Он даже внутренне усмехнулся своему обещанию. Что должно произойти, чтобы Мирая вновь увидела кого-то другого? Теперь он многое отдал бы за то, чтобы стать простым сыном управляющего. Единственное, что он сейчас мог сделать для нее — дать немного спокойствия. Купить ей немного времени,