Год моего рабства - Лика Семенова

Глава 38

Это было странно. Странно настолько, что я боялась это принять. Поверить, что Грейн не лжет. Потому что не понимала, не находила обоснования. Что должно было случиться с этим высокородным, что он переменился? Не нашел привлекательной? Презирал, увидев мои шрамы? Я понимала, что они уродовали. И внутри скреблось какое-то природное женское тщеславие. Даже сейчас. Я не желала нравиться всем этим высокородным ублюдкам, но все равно глубоко-глубоко внутри хотела быть красивой. Осознавать, что красива. Тем более, в его глазах. Наивная потребность инстинктов. Я не хотела, чтобы он нашел, будто я подурнела со временем. Не хотелось столкнуться с презрением и разочарованием. Даже вопреки здравому смыслу. Хотя… я должна была радоваться его холодности. Быть благодарной за нее. Бла-го-дар-ной… Это слово преследовало, как проклятие, утратив исконный чистый смысл. Оно исказилось, исковеркалось, приобрело лязгающий звук металла. Напоминало о прикосновениях, от которых хотелось отмыться.

Тень проклятого лигура преследовала меня. Я уже все решила, со всем смирилась, все озвучила. Будто сама себе подписала жестокий приговор. И мне было бы гораздо легче, если бы Грейн позволил себе какую-то грубость. Но он играл в неожиданное благородство. Обещал не тронуть без моего желания. И как же странно это прозвучало… Здесь и сейчас. Было сложно поверить, что это не насмешка, но внутри отзывалось теплой благодарностью. Той самой, правильной, искренней.

Если бы только мне дали выбор… Между Кондором и Грейном. Я бы бежала от черного чудовища, не разбирая дороги. Но выбора не было. И я должна задавить все ненужные неуместные мысли. Грейн уйдет, как пришел, чудовище — останется.

Грейн больше не задавал вопросов. Лишь слушал мою глупую натянутую болтовню, просил подливать вина. Я часто замолкала и молчала подолгу, но он будто не замечал. Потом и вовсе ушел на кровать, а я устроилась в кресле. Даже уснула.

Это была странная ночь. Пожалуй, самая странная из всех. Мне было даже хорошо. Я была безумно благодарна за это его молчание.

Когда я вышла из сепары, будто растаял морок. Все вновь стало острым, резким, пустым. И я чувствовала себя пустой, гудящей. Раздражали люди, звуки. Меня даже не хватило на дежурные откровения с Финеей. Та, кажется, обиделась:

— Да что вас, мухи что ли покусали? Как сбесились. Эта — рвет и мечет, так ты еще!

Я равнодушно посмотрела на Финею, в распахнутые голубые глаза:

— Кто «эта»?

— Пальмира, кто еще! Сама не своя с утра.

Я лишь пожала плечами. Мне было плевать на Пальмиру. Пусть хоть сдохнет.

— И что ей надо?

Финея зло нахмурилась:

— Плетей ей надо. И побольше. Истерила: то то не так, то это.

Я села на кровать, прислонилась спиной к изголовью. Халат Грейна не давал имперке покоя, и она хотела подробностей. Так, что ее почти трясло. Но я их не хотела. Вдыхала запах горького рикона и не решалась снять, чтобы сменить разорванное платье.

Финея молчала. Наконец, по ее личику пробежала неприятная тень:

— Я думала, мы подруги…

Я промолчала. Финея повернулась и направилась к своей кровати, но остановилась на полпути:

— Да, тебя ждет господин Керр в оранжереях. Скажешь вальдорцу у двери, он в курсе.

Я лишь кивнула. Это был хороший повод избавиться от расспросов Финеи. Я, наконец, сменила платье, наскоро поела и ушла. Думала лишь о том, что не хочу возвращаться в тотус.

Сад уже перестал у меня ассоциироваться с оазисом чистого безмятежного спокойствия. Здешний сад с пугающей частотой удивлял отвратительными сюрпризами. Я сидела на коленях в самой гуще зелени перед лотками с хилой больной рассадой гратина. Гнилые корни, пораженные листья. Мне было поручено высадить ее на отведенной площади и провести все возможные реанимационные процедуры. Обрезки. Прижигания, обмывания в растворах. Керр грозился наказанием, если большая половина не выживет. Но что я могла, если все уже талантливо сгубили?

Плевать. Зато здесь, в гуще листвы, я чувствовала себя отгороженной от всех. И от всего. Правда, так и не могла расслабиться. Забывалась на несколько блаженных минут, увлекшись работой, но, тут же, будто трезвела. Прислушивалась, оглядывалась. Я постоянно ждала шагов, приказов. Ждала появление лигура. Каждую секунду. Будто это чудовище было способно, подобно растению, пробиться из грунта, подобно рыбе, вынырнуть из фонтана, подобно птице, спуститься из-под стеклянного купола. Он чудился мне за каждым кустом. И это было невыносимо. Разум хотел покончить со всем, как можно скорее, а здоровые человеческие страхи молили отсрочить. Как можно дольше…

Но меня не тревожили, будто забыли о моем присутствии. Купол подернулся чернотой, птицы, угомонившись, смолкли. Я стала замечать, как то тут, то там гасли прожекторы, погружая оранжерею во мрак. И я вдруг поймала себя на мысли, что не видела ночь целую вечность. Настоящую ночь. С темнотой, звездным небом, с особенными запахами и звуками. Когда где-то в отдалении заклокотали красные озерные жабы, оглашая тишину характерным гортанным посвистом, сердце подскочило от радости. Мне, наконец, стало спокойно. Я будто надежно спряталась в темноте среди кустов. Лишь летучий фонарь послушно парил над самыми моими руками, позволяя продолжать работу. Это было уютно, тепло, секретно. Я будто хитростью отвоевала себе кусочек времени и пространства. Я не хотела думать ни о чем, кроме этих украденных ощущений. Похоже, обо мне действительно забыли, и я ликовала от этой мысли. Я хотела бы переночевать здесь, в саду, прямо на земле. Не возвращаться в тотус. Никогда не возвращаться.

Я отложила инструмент, поджала колени, обхватила руками и положила голову. Тихо, лишь звон ночной мошкары и пение жаб. Легкие всплески воды. Вероятно, рыбы собирали упавших в воду насекомых. А, может, купались озерные жабы. Время от времени упруго и хлестко била крыльями птица, устроившая ночевку прямо над моей головой, в раскидистой кроне парибуса. Я почти представляла, как она хохлится, пушит грудку, прячет взъерошенную голову на спине. Я любила наблюдать за птицами. И за жабами. И… я любила все, связанное с природой. Природа созидательна, если относиться к ней с уважением. В отличие от человека…

Я с наслаждением вдохнула влажный ароматный воздух. Чуть горьковатый, с острой ноткой плесени. Снова где-то перелили. Но тут же легкий порыв ветра принес одуряющий аромат ночной карсалы. Нежные цветы, которые вяли от малейшего прикосновения, распускались только ночью. К утру сморщивались неприглядными плотными шариками, запирая внутри свой дивный аромат. Запах карсалы имперские парфюмеры так и не смогли воспроизвести или извлечь.

Я погасила летучий фонарь,