Год моего рабства - Лика Семенова

высоких домах. Ими никого не удивить. Но отец никогда не посвящал Грейна в эти хитрости. Мальчик просто шпионил за управляющим. А потом дело оставалось за малым — исследовать то, что найдено. Грейн знал каждую развилку и каждый поворот. Вычислил, где есть секретные щели в его собственных покоях, и нашел в комнатах «слепые зоны», в которых можно было оставаться незамеченным.

Добраться до покоев Урсулы не составило труда. Грейн прильнул к смотровой щели как раз тогда, когда стерва входила в комнату. Кажется, она бежала. Неровная лихорадочная краснота проступила на щеках. Мачеха развернулась, замахала руками, приказывая рабыням оставить ее, но девушки не шелохнулись. Замерли, как вкопанные, лишь еще ниже опустили остриженные головы.

Урсула даже топнула ногой:

— Все вон!

Старшая над ее комнатной прислугой, немолодая вальдорка, робко шагнула вперед:

— Простите, госпожа, но мы не можем вас оставить одну. Приказ господина.

— А теперь приказывает госпожа!

Рабыни не шелохнулись.

Урсула лихорадочно огляделась, схватила из вазы с фруктами изящный нож с резной ручкой и приставила к собственному запястью:

— Я во всех красках расскажу вашему господину, как истекала кровью. И ни одна из вас, проклятые сучки, не доживет до ночи. Ну же! Дрянные рабыни! Вон!

Невольницы несколько мгновений медлили, переглядываясь, но все же, одна за одной, вышли.

Урсула громыхнула створкой двери, пнула стену у мраморной консоли, и из образовавшегося проема выехала «таблетка» стационарного галавизора. Урсула явно торопилась, едва не тряслась от нетерпения. Наконец, прибор активировался, зазмеилась тонкая голубая паутина, собираясь в подсвеченную мужскую фигуру. Этот человек не был высокородным — это было очевидно. Не был и полукровкой. Очень странный адресат…

Когда изображение прогрузилось, имперец согнулся в почтительном поклоне:

— Моя госпожа…

Урсула нервно вытерла лицо ладонями:

— Хочу услышать от тебя. Говори, Радан! Говори! Расскажи мне!

Тот вновь почтительно склонился:

— Все, как вы пожелали, моя благородная госпожа. На ней нет живого места.

По лицу Урсулы пробежала волна облегчения:

— Скажи еще раз! Повтори!

Этот Радан снова поклонился:

— Кусок мяса, моя госпожа. Так меня заверили благонадежные господа держатели.

Вдруг стерва побелела:

— Но… она же жива?

Радан снова кивнул:

— Конечно, моя госпожа. Как и обговорено. Ваши пожелания полностью удовлетворены. И будут удовлетворяться снова и снова.

Стерва кивнула несколько раз:

— Благодарю, Радан. Как ты меня порадовал! Ты обязательно будешь вознагражден. Я жду новых благих известий.

Она тут же отключила прибор, поспешно вернула его в нишу. Задумчиво остановилась, поглаживая свой живот:

— Теперь все будет хорошо… Теперь, точно все будет хорошо.

Глава 42

Я вернулась в тотус перед рассветом. Это Пальмира так сказала. Я бы с удовольствием встретила утро в саду, наблюдая за тем, как стеклянный купол, похожий на гигантский фасетчатый глаз, сначала сиреневеет, потом розовеет с восходом солнца, потом окрашивается насыщенной голубизной, которая будто выгорает от обилия света. Но я возвращалась из тьмы во тьму. Пальмира была права — так будет лучше. Если утром меня обнаружат в оранжереях, это вызовет много вопросов. И, несомненно, кто-то будет наказан. Может, и сама Пальмира, потому что именно она ответственна за мой тотус. Она недосмотрела. Но до этого ли было ей вчера? Я тут же вспомнила, как фыркала Финея, когда я вернулась. О том, что Пальмира не в себе.

Теперь я меньше всего хотела, чтобы Пальмиру наказали. Даже подбиралось что-то вроде стыда, когда я вспоминала, как называла ее сучкой и гадиной… Как только не называла… И Финея называла. Я уверена, если бы Финея узнала правду — прикусила бы язык. Но не узнает, потому что я дала обещание. И сдержу его. Главное — чтобы и Пальмира сдержала свое. Теперь я только этого и ждала. Навигатор. И отсрочку, которую никто не мог мне гарантировать… Если мальчик здесь, в Кольерах, значит — чудовище тоже здесь. А это значило, что лигур может явиться в любую минуту. Оставалось лишь умолять вселенную, чтобы лигуру было не до меня.

Я тихонько прошла к своей кровати, свернулась клубком под тонким одеялом. Ночь выдалась бессонной, но я и теперь не могла сомкнуть глаз. Точнее, закрывала глаза в привычном полумраке тотуса, но снова и снова видела этого бедного ребенка. Сердце колотилось, пульсация отдавалась в ушах. Лишь четыре года… но мальчик казался взрослее. Сосредоточенный, хмурый. Какой-то странно-серьезный, будто лишенный детской непосредственности. Может, потому, что он не был счастлив? Он наверняка нуждался в матери. В такой, как Пальмира. Любой ребенок нуждается в матери. Я не слишком интересовалась жизнью тотусов, но теперь думала лишь о том, каково Пирону жить рабом в доме собственного отца? И что это за отец, позволяющий оставить собственного ребенка в подобном положении? Лишить ребенка матери. Разве это отец? Разве это чудовище может называться отцом?

Я холодела от ужаса. Меня передергивало от одного только допущения, что я могу оказаться на месте Пальмиры. Сердце заходилось, казалось, вот-вот оборвется. Я даже нервно покачала головой, поежилась. Вдруг вспомнила наш старый разговор. Тогда, когда я еще совсем ничего не понимала. Ее тихие слова отозвались в голове, будто я услышала их только что: «Лучше бы это был седонин». Только теперь я поняла, почему она это сказала. Седонин исключал беременность, я слышала об этом от рабынь. И теперь я разделяла мнение Пальмиры — лучше седонин. В кого бы я ни превратилась — лучше седонин. Все что угодно лучше участи стать здесь матерью. И вдвойне ужаснее стать матерью ребенка этого чудовища.

Я невольно подскочила на кровати, зажала рот ладонями. Что я наделала! Что я наделала, попросив Пальмиру передать Кондору свое согласие! И передала ли она? Хотелось тут же бежать, разыскать ее, спросить. Но я была лишена этой возможности. Я теперь была готова на все, даже убить, несмотря на последствия. Лишь бы не повторить судьбу Пальмиры.

Писк дверного замка будто привел меня в чувства, но теперь я боялась каждого шороха. Дыхание застряло в горле. Я напряглась, тихонько легла на кровать и укрылась одеялом до самых глаз. Лишь смотрела из-под полуприкрытых век.

Надо же, Финея. Совершенно голая, лишь светлые волосы струились по плечам. Она бесшумно семенила по камню к своей кровати, аккуратная грудь подскакивала в такт шагам. Она вдруг остановилась напротив меня, какое-то время всматривалась, пристально и странно, но вскоре отошла. Наверное, убеждалась, что я вернулась. Теперь я не рисковала пошевелиться: увидит, что я не сплю — опять пристанет с расспросами. У меня не было никакого желания с ней откровенничать.

Но в