Год моего рабства - Лика Семенова

Она лишь кивнула несколько раз.

— Я была на твоем месте, Мирая. Главное — не окажись ты на моем. Мне дали плохие советы. Если бы я была покорной — я бы быстро наскучила ему. Все было бы иначе.

Я молчала. Казалось, будто я погружаюсь под воду, на глубину. Тону, но еще не понимаю этого. И вот уже захлестывает паника, но тело не слушается.

Пальмира расценила мое молчание по-своему, даже слезы утерла:

— Прошу, скажи, что не выдашь меня. Умоляю. Проси, что хочешь. Я сделаю все, что только смогу. Только пожалей.

Я кивнула:

— Не бойся, Пальмира. Никто ничего не узнает. Я даю тебе слово. И сдержу его. Только и ты сдержи свое.

Пальмира выпрямилась, подняла голову:

— Что я могу сделать?

— Раздобудь мне навигатор и настрой его на выход у поверхности. Как можно скорее.

Глава 41

У стервы было хорошее настроение — фантастическая редкость. Она даже беспрерывно улыбалась, вышагивая по садовой дорожке в сопровождении вереницы рабынь. Еще бы, вчера вечером она довела отца едва не до припадка. Так, что тот до полуночи курил дарну в покоях, а потом высек до кровавого мяса одну из своих наложниц за какую-то мелочь. Но Грейн никогда не видел, чтобы мачеха улыбалась так. С того самого вечера, когда Урсула вернулась неизвестно откуда в мокром платье, что-то изменилось. Она изменилась, будто снова хлестала свои зелья. Но нет… это было исключено: медики наложили строжайший запрет. За его соблюдением следил весь дом, все: от управляющего до последнего раба.

Так какую диковинную блажь словила эта истеричка? Этот вопрос свербил, как заноза, не давал покоя. Грейн даже сам не понимал, почему. Чутье? Предчувствие? Но с завидной периодичностью в последнее время пользовался позабытыми тайными ходами дворца, чтобы подсмотреть за мачехой. Правда, результат был унылым. Перепалки стервы с отцом не интересовали. Истерики Урсулы мало отличались одна от другой. Даже наборы фраз, брошенных в лицо супругу, не пестрили разнообразием. Грейн все же должен был признать, что при всех многочисленных недостатках отца какое-никакое терпение было все же его неоспоримым достоинством. Беременность и вовсе сделала его жену невыносимой и капризной.

А в одиночестве она была чудовищно скучна. Часами просиживала перед зеркалом, заставляя рабынь подавать для примерки новые и новые украшения, бесконечно придиралась к прическе. Поглощала горы капангов и пирожных. Тех самых, с розовым кремом, которые так любила когда-то Мирая. В такие моменты Грейн мечтал, чтобы Урсула подавилась. Но стерва не давилась. А если бы это и произошло — госпожу тотчас бы откачали. Урсула никогда не оставалась одна. Ни на мгновение. Отец больше всего на свете опасался, что она вновь потеряет сына. Оба свято верили, что это мальчик. Хотели в это верить.

В саду уже вечерело, воздух подернулся сиреневой дымкой. Стерва вышагивала по засыпанной розовым кварцем дорожке прямиком к сидящему в открытом павильоне Грейну. Время от времени поджимала губы, вскидывала руку с блестящим браслетом портативного галавизора, который зачем-то нацепила в собственном саду. Снова поднимала голову и ненормально улыбалась, становясь какой-то блаженно-отрешенной. Но не пребывала в этом состоянии долго. Через пару-тройку мгновений ее взгляд становился острым, колким, насмешливым. Даже пронзительным. Такие стремительные перемены наводили на определенные мысли, но медики, как один, лишь разводили руками, не находя в мозгу этой полоумной дегенеративных изменений. Совершенно здорова… Лишь впечатлительна и чрезвычайно эмоциональна.

Урсула «вплыла» в павильон, поглаживая через платье свой живот, опустилась в мягкое кресло напротив Грейна. Тут же вокруг засуетились рабыни, обкладывая свою драгоценную госпожу узорными подушками. Девушки боялись даже дышать на эту стерву. Что случись — любая из них может попросту не дожить до вечера.

Истеричка приказала подать шипучей сиоловой воды, вновь с беспокойством посмотрела на галавизор. Опять переменившись в лице, на пару мгновений поджала губы, будто в нетерпении, и уставилась на Грейна, снова лучась улыбкой:

— Непривычно видеть тебя дома в такой час. Разве сброд, с которым ты общаешься, еще не собрался? Разве тебя не ждут?

Впрочем… это было привычно. Урсула при каждом удобном случае старалась поддеть и указать Грейну его место. Особенно теперь, когда никто не посмеет расстроить высокородную госпожу. И когда она была так уверена, что родит, наконец, чистокровного сына. Ее терпели, и стерва этим нагло пользовалась.

Грейн демонстративно сверился с часами:

— Благодарю, матушка, за бесценную заботу. Мне, впрямь, уже стоит поторопиться. Разумеется, меня ждут. Отборный сброд, как вы и сказали.

Она скривилась, уголки пухлых розовых губ неестественно поползли вниз. Это была маска чрезвычайного, крайнего презрения. Вплоть до омерзения.

— Я приказывала не называть меня так! Я запрещаю! — Урсула яростно стукнула кулаком по подлокотнику, глаза сверкнули. — Слышишь, ты? Запрещаю! Я не опозорюсь, опустившись до звания матери бастарда! Грязного полукровки!

Грейн лишь усмехнулся. Это фырканье давно не пронимало его:

— В таком случае, не стоило выходить за моего отца. Приказывать будете своим рабыням. Или отцу, если осмелитесь. Впрочем, как же прикажете называть вас, матушка: жена моего отца?

Урсула подалась вперед:

— Для тебя я всегда высокородная госпожа. Есть и буду. Особенно, когда тебя вышвырнут из этого дома, лишив всего. Как грязного пса.

— Вы не умеете скрывать собственные желания, матушка. Главное, чтобы они совпали с желаниями моего отца. Потому что без него ваши желания не стоят ровным счетом ничего. Как ничего не стоите без него и вы сами. Но, знаете, что обычно говорит простой народ? Те, кого вы так презираете? Чтобы желание сбылось, его следует хранить втайне. Вы же озвучиваете свои так часто, что это может спугнуть удачу. Или насмешить.

Стерву можно было вывести из себя по щелчку пальцев, но сейчас она сдержалась. С невероятным усилием, с побелением тонких пальцев, вцепившихся в подлокотники, с раздутыми щеками. Она вытянула губы и сцеживала долгий упругий выдох. Вдруг, Урсула вздрогнула всем телом, вскинула руку. Галавизор протяжно пискнул, засветился голубым. Она какое-то время растерянно вглядывалась, что-то читая, наконец, просияла улыбкой. Широкой, ослепительной. Это было лицо триумфатора. Выражение абсолютного счастья.

Урсула тут же замахала руками, чтобы рабыни убрали подушки и помогли ей подняться, сложила руки на животе и ринулась в сторону дворца со всей возможной скоростью, доступной в ее положении.

Грейн подождал, когда рабыни, следующие за мачехой, скроются за молодым бондисаном, стремительно вышел из павильона и побежал в сторону парковки. За складами с горючим нырнул в потайную дверь и углубился в сеть скрытых коридоров дворца. Тайные ходы — типичное явление в