Ритуал на удачу: дроу и 40 кошек в придачу. Книга 2 - Лина Калина

— Ага, — отозвался Гаррет, слишком бодро. — Я знал, что выобязательноподружитесь.

Я медленно повернул голову.

— Что?

— Ничего, — сказал он с невинным выражением лица. — Пойду подготовлюсь. А вы пока… притритесь характерами.

И он исчез, оставив меня со студентом, который внезапно стал моей головной болью.

Я вздохнул. Глубоко. Со всей тяжестью грядущих часов… и чётким ощущением, что Финетта — не единственная, кого мне придётся спасать.

Глава 40

Я очнулась в темноте.

Глухой гул в ушах — будто кто-то звал меня издалека. Веки тяжёлые, тело казалось ватным, но где-то глубоко внутри теплилась искра. Я была жива.

Я с усилием приоткрыла глаза. Всё плыло: каменные стены, завитки рун.

Воздух был холодным и влажным, отдавал прелой пылью и чем-то металлическим — кровью или магией, я не могла понять.

Я со стоном села, чувствуя под собой холод гладкого камня — ритуальной плиты, потемневшей от времени и, быть может, от крови. Обвела комнату взглядом. Где я?..

Поначалу всё казалось бессвязным сном. Но затем, словно выплывая из глубин памяти, я начала различать детали.

Высокие, уходящие во мрак своды.

Тонкие, почти невидимые нити паутины, свисающие с потолка.

Стены вырублены из чёрного камня с прожилками обсидиана; они покрыты барельефами, изображающими женщин с паучьими ногами вместо нижней части тела. Алые каменные глаза впивались в самую глубину души.

У алтаря высилась статуя: лицо и тело женщины, а из-за спины вырастал хищный силуэт с острыми, тонкими лапами.

Руны на полу слабо пульсировали — будто дышали.

Это не просто храм. Это логово богини Лаос — Ткачихи Теней, покровительницы дроу.

Стоило это осознать — и я тут же почувствовала чужое присутствие. Я была не одна.

— Адриан?.. — спросила, щурясь. Где мои очки?

В ответ — лёгкий щелчок пальцев.

Пространство вздрогнуло. Над алтарём вспыхнул свет — не тёплый, не спасительный, а лиловый, холодный, будто рождённый в недрах паучьих глубин.

Тени ожили. Паутина над головой колыхнулась от невидимого дыхания.

Я моргнула — глаза постепенно привыкали к свету.

Внезапно Адриан подошёл и вложил в мою ладонь очки. Они треснули, но с ними стало видно гораздо лучше.

Адриан остановился в нескольких шагах от меня.

— Почему? — я посмотрела прямо на него. — Ты же был другим. Ты был… добрым.

Он усмехнулся.

— Добрым? Это ты так называешь слабость?

— Нет, — ответила я. — Я называю добрым того, кто был другом. Кто играл со мной в прятки в поместье. Кто смеялся со мной у костра. Кто учился рядом. Кто нёс мой сломанный чемодан. Кто хотел спасти от Фредди. Где он? Где тот Адриан?

Он опустил глаза, на мгновение его маска соскользнула.

— Его больше нет. А я — это то, что осталось.

— Ты не остался. Ты сдался! Неужели из-за отца?.. — мой голос стал тише, но от этого только острее. — Подожди. Ты же поступил в Академию на факультет ботаники — чтобы он, наконец, гордился тобой...

До меня только сейчас дошло. Его отец — гений. Помешан на науке и своих экспериментах. На растениях, чьё дыхание фиксируется лишь в идеально изолированной системе — и только приборами, способными различать микродоли.

А Адриан… он ведь всегда хорошо разбирался и в ботанике, и в рунах. Я считала это чем-то само собой разумеющимся. Его средой. Думала, он увлекается растениями. Выходит… я сама не знала, что на самом деле интересно моему другу?

Когда нам было лет десять, не больше. Мы ещё были детьми. Его отец в очередной раз читал лекцию — не нам, а собственной тени, пересаживая редкий куст с кислой почвы в мшистый субстрат.

Адриан сидел в углу, с открытой книгой о свойствах рутаниса. Только он её не читал. Он смотрел сквозь страницы.

Я дёрнула его за рукав:

— Пойдём играть.

Он не ответил сразу. Только тихо сказал:

— Я хочу стать боевым руномагом.

Я тогда удивилась.

— Но ты ведь любишь ботанику. Ты всё про травы знаешь. Ты даже говоришь, как твой отец.

Адриан сжал книгу так сильно, что она хрустнула.

— Вот именно, — сказал он. — Я говорю, как он. Потому что если говорить иначе — он перестаёт слышать.

Неужели? Адриан мечтал сражаться? Не в лаборатории — на передовой. С рунами на коже, с чарами, что могут защищать, разрушать, спасать. Он хотел строить барьеры из рун и пробивать стены. Хотел быть сильным. Видимым. Нужным. А теперь... теперь он стоит передо мной — и я не понимаю, кем он стал.

— Да, Финнета, — голос Адриана выдернул меня из детских воспоминаний. Он усмехнулся — криво, без тени смеха. — Он не просил. Он ожидал, что я стану им. Как нечто само собой разумеющееся. Я знал, как правильно ухаживать за корнями зеркального папоротника в шесть лет. Повторял его труды, как заклинания. Каждый день. Каждый. Проклятый. День.

Адриан подошёл вплотную.

— Потом… я поступил в Академию. Открыл сочетание лепестковых эссенций, чтобы заставить растения расцвести вне сезона. Ждал, что он скажет хоть слово... Одну фразу. "Молодец". "Горжусь". Хоть что-нибудь.

Я молчала, ловя каждое слово.

— А он... он приехал в Академию по делам. Просто проходил мимо. Заметил, что я работаю с образцами… Подошёл — не поздоровался, ничего — и сказал: "Ты всё ещё неправильно держишь нож для среза. Научись, пока не опозорил имя Дейтонов."

Тишина.

— Тогда я понял: никогда. Я никогда не стану для него тем, кто достоин внимания. Что бы я ни сделал — недостаточно. Ни одно открытие, ни одна победа.

Адриан медленно попятился, не сводя с меня взгляда. В его глазах тлело знакомое фиолетовое пламя. Он остановился в центре зала, в круге рун.

Свет вырвал его из тьмы, лёг на плечи, словно незримый плащ, и очертил фигуру — точно магия метила своё.

— Так я решил взять то, что он всегда презирал, — продолжил Адриан. — Силу. Ту, которую нельзя измерить под микроскопом. Которую отец не контролирует. Я хотел стать кем-то, кого он не сможет игнорировать. Кого он… боится.

— Поэтому ты выбрал Лаос?

— Лаос не выбирают. Её... слышат. Когда становится слишком тихо внутри. Когда весь свет уже умер. Он перестаёт греть. И ты начинаешь видеть по-настоящему.

— И... что ты увидел, Адриан?

— Истину, — ответил он. — Добро не побеждает. Оно всегда в проигрыше, потому что оно цепляется за правила, за мораль. А зло — гибкое. Оно не боится сделать то, на что ты не решишься. Оно… эффективно.

— Ты теперь за