Эгоистичная принцесса - Ада Нэрис

поднялась, не для того чтобы ударить или схватить, а скорее, чтобы опереться о кору дуба рядом с её головой, завершая тем самым пространство, в котором они оказались замкнуты. Клетка, но не та, из долга и льда. Клетка из плоти, крови и невысказанных слов. И в центре этой клетки — она, прижатая к дереву, с бьющимся как птица сердцем и глазами, в которых гнев, страх и что-то ещё, тёплое и запретное, вели свою собственную, безумную войну.

Время в этом замкнутом пространстве между его телом и корой древнего дерева остановилось, сжалось в одну тугую, горячо пульсирующую точку. Он смотрел на неё, а она — на него, и в этом взгляде, пронзительном и всевидящем, уже не было места ни для маски принцессы, ни для брони кронпринца. Были только они — двое людей, измученных, обнажённых душой, стоящих на краю пропасти, за которой лежало непонимание, боль и холодное сияние долга. Воздух, наполненный запахом сырой древесины, влажной земли и его близости, казался густым, как мёд, и каждое дыхание давалось с усилием.

Она собралась с силами, чтобы выплеснуть наружу весь накопившийся гнев, всё возмущение от его дерзости, всю ледяную ярость, которую она копила для мести. Её губы уже приоткрылись, чтобы изречь слова, которые должны были отбросить его на положенное расстояние, восстановить разрушенные им границы, вернуть всё на круги своя.

Но он не дал ей этого сделать.

Не было предупреждения. Не было медленного наклона или вопроса во взгляде. Было только движение — решительное, безоговорочное, лишённое всяких сомнений. Его голова склонилась, стирая последние сантиметры между ними. И его губы нашли её губы.

Это не был поцелуй. Это было столкновение двух стихий.

Его губы оказались такими, какими и должны были быть — прохладными, почти холодными, как первый утренний иней на лепестке розы. В этом была его природа, суть, вымороженная годами самоконтроля. Но само прикосновение… само прикосновение было не холодным. Оно было обжигающим. Оно несло в себе всю ту ярость, что клокотала в нём — ярость на неё, за её мгновенное превращение, на себя, за потерю контроля, на мир, за то, что он устроен так, что два человека не могут просто быть собой. В этом прикосновении жило накопившееся, гнетущее непонимание её тайны, её перемен, той пропасти между той, кем она была, и той, кем она стала. И сквозь ярость и непонимание прорывалась жажда. Голая, первобытная, всепоглощающая жажда — не к принцессе, а к той женщине, что сидела с ним у огня, к её силе, её уязвимости, к самому её существованию, которое вдруг оказалось самым важным в этом хаотичном мире.

Это был поцелуй-битва. Битва между его льдом и её огнём, между его попыткой завладеть, удержать, запечатать этот миг и её инстинктивным сопротивлением, шоком, ошеломлением. Это был поцелуй-вопрос, заданный без слов, вложенный в давление его губ, в лёгкий, непроизвольный захват её нижней губы: «Кто ты? Где та, что была со мной в ночи?» И это был поцелуй-утверждение, властный и бескомпромиссный: «Ты здесь. Ты моя в этот миг. И ничто — ни титулы, ни прошлое, ни будущее — не имеет сейчас значения».

Длилось это всего мгновение. Секунду. Может, две. Но в этом мгновении уместилась вечность. Пропала вся ярость прошлой жизни, вся горечь казни, вся холодная ненависть её плана мести. Рассыпалось и всё его ледяное спокойствие, вся выстроенная годами дисциплина. Осталось только настоящее — жгучее, пугающее, невероятное.

И так же резко, как и начал, он оборвал это столкновение. Отстранился. Отпрянул назад, словно коснувшись не губ, а раскалённого металла. Его глаза, обычно такие пронзительные и сдержанные, были теперь широко раскрыты, в них плескался немой шок, почти испуг от собственной дерзости, от глубины чувства, что вырвалось наружу. На его бледной коже выступил лёгкий румянец, дыхание стало неровным, сбитым.

Он отпустил её запястье, которое всё это время сжимал, и его пальцы разжались медленно, почти нехотя, будто прощаясь с чем-то драгоценным. Он отступил на шаг, потом на ещё один, создавая между ними дистанцию, которая теперь казалась не просто физической, а целой вселенной. Его взгляд скользнул по её лицу, по её губам, которые, возможно, всё ещё хранили призрачное ощущение холода и жара одновременно — противоречивое, сбивающее с толку, невозможное.

Потом он резко, почти грубо, отвернулся. Плечи его снова распрямились, подбородок приподнялся. Ледяной Кронпринц, как по мановению волшебной палочки, вернулся на своё место. Но это был уже не совсем тот принц. В уголке его глаза дрожала тень, а рука, повисшая вдоль тела, слегка сжалась в кулак.

— Идём, — бросил он через плечо, и его голос был хриплым, чужим, но в нём уже звучали отголоски привычной, бесстрастной команды. — Нас ждут.

И он сделал первый шаг. Шаг из-под сени старого дуба, из этого последнего убежища, где они на мгновение перестали быть кем-то, кроме себя. Шаг в сторону яркого света костров, навстречу гомону голосов, к ожидающим их солдатам, советникам, к миру, где у них были имена, титулы и роли, которые нужно было исполнять.

Он не оглянулся. Просто пошёл, оставляя её стоять у дерева, спиной к шершавой коре, которая теперь хранила отпечаток её тела. Оставляя её с губами, что горели странным, невыносимым пламенем — холодным и жарким, болезненным и желанным. Оставляя её с умом, в котором все её тщательно выстроенные планы, вся ненависть, вся стратегия мести вдруг перевернулись с ног на голову, рассыпались в прах и теперь медленно, хаотично кружились в воздухе, пытаясь сложиться в новую, невероятную и пугающую картину мира, где он был не только палачом из её прошлого, но и человеком, чей поцелуй ощущался как единственная правда во всей этой лживой игре.

Глава 14

Тронный зал Эврин, обычно погружённый в прохладную полутень и тихий шёпот придворных интриг, сегодня был залит ярким, почти ослепительным светом. Солнечные лучи, проникшие сквозь высокие стрельчатые окна, выхватывали из воздуха кружащуюся золотую пыль и заставляли сиять каждую деталь — от выложенного тёмным мрамором пола до тяжёлого гербового гобелена над троном. Но этот свет был не милостью, а допросом. Он освещал двух центральных фигур с беспощадной ясностью, не оставляя места ни одной тени, под которой можно было бы укрыться.

Скарлетт Эврин и Рэйдо Хатори стояли бок о бок перед возвышением, на котором восседал король Эдвард. Расстояние между ними было выверено с математической точностью — ровно в два фута, предписанное протоколом для официальных