Там, где кричат тихие сердца - Виктория Холлидей

ночи, и большинство людей, чьей помощью я мог бы воспользоваться, не зарабатывают на жизнь убийствами и спят крепко, не держа запасной телефон рядом с подушкой.

Потом я начинаю мерить шагами комнату, пытаясь осмыслить то, что увидел там, и сопоставить ту девушку, которую я знал в Хэмптоне, с той, что изрезала свои ноги в клочья ебучим лезвием.

Я не становлюсь ближе к пониманию, когда вдруг слышу ее крик. Он густой, гортанный, и это единственный звук, который делает мое решение несокрушимым.

В одно мгновение я оказываюсь у двери спальни и осторожно открываю ее. Я двигаюсь внимательно, когда вхожу внутрь, потому что не хочу пугать ее сильнее, чем уже напугал.

Подходя тихими шагами к кровати, я слышу ее тихий всхлип, когда она поворачивается на бок. Ее прекрасное лицо искажено мучительной гримасой, но с каждым вдохом и выдохом, становящимися длиннее и глубже, оно постепенно расслабляется.

Я остаюсь у ее постели еще на несколько минут, чтобы она не оставалась одна, если вдруг снова закричит.

Когда я уверен, что она успокоилась, я снова выхожу из комнаты.

Глава 22

Серафина

Я просыпаюсь от звука шагов в главной спальне. Мне не требуется времени, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Как я могу забыть? Эти черные стены и это проклятое ложе были центром моих кошмаров последние шесть часов.

Влажные пряди прилипли ко лбу, тело налито усталостью от перенесенного напряжения.

Я молю Бога, чтобы Андреас не обмолвился об этом ни словом моей семье. Они будут убиты горем. После смерти мамы мы все переживали разрушительное горе и справлялись с ним по-разному. Трилби прятала свое за физической стеной, Тесса изгоняла демонов танцами, Бэмби прижалась к папе, а я выпускала тяжелые тени, разрезая собственную кожу.

Каждая мучительная мысль, каждая тяжелая эмоция, каждое крупица вины, которое я принимаю на себя, заперты в моем теле, и я тащу на себе невыносимый груз. Когда-нибудь он должен найти выход.

И то, что мой способ справляться с этим не по вкусу другим, не делает его менее реальным. Пусть думают что хотят. Именно самоповреждения удерживали меня на плаву.

Но теперь, когда мой секрет стал известен еще кому-то, я раздавлена. Я едва держусь, задыхаюсь в своем позоре. Я тону в нем. И именно этот человек, которому я теперь обязана на всю жизнь, оказался свидетелем моей правды.

Я снова подтягиваю колени к груди, сжимаясь в надежде исчезнуть.

Но стук в дверь разрывает мое оцепенение и бросает меня в дрожь.

— Минутку! — кричу я хриплым голосом.

Ледяной ужас заставляет меня соскочить с кровати и броситься в ванную, заперев дверь за собой. Тошнота подступает к горлу, и я опускаюсь на колени перед унитазом, вырывая наружу ту малость, что съела на свадьбе.

Я оседаю на пол, дрожа всем телом.

Я не могу встретиться с ним. Просто не могу. Никогда еще я не чувствовала такого стыда и не могла вынести мысли о том, что увижу разочарование, отпечатавшееся на его темно-прекрасных чертах.

Через десять минут голая кожа на плитке начинает ледеть, и я кое-как поднимаюсь, плескаю на лицо водой. Возле душа висит роскошный белый хлопковый халат, и я просовываю руки в его рукава. Удивительно, но он сидит идеально. Обычно гостиничные халаты шьют на женщин с модельной фигурой, но этот оказался точь-в-точь по мне.

Меня трясет, пока я прохожу через спальню. Я делаю глубокий вдох и толкаю дверь. Люкс кажется больше и ярче, чем в памяти, и солнечный свет режет глаза, заставляя их сузиться. Я несколько раз моргаю, пытаясь привыкнуть, и в этот момент женский голос поднимает ком в горле.

— Доброе утро, синьора.

Я рывком поворачиваюсь и вижу невысокую, крепкую женщину в черной юбке и белой блузке. Ее волосы с сединой собраны в тугой пучок на макушке. Очки в толстой оправе с острыми уголками делают ее похожей на педантичную секретаршу, но взгляд у нее не строгий, а теплый.

В ее руках планшет, и выглядит она так, словно я застала ее посреди каких-то дел: она бросает взгляд на экран, захлопывает обложку и полностью переключается на меня.

— Кто вы? — спрашиваю я дрожащим голосом. — Как вы сюда попали?

Она прижимает планшет к животу и обхватывает его руками, глядя на меня мягко.

— Меня зовут Виола. Я домоправительница синьора Кориони. Он прислал за мной этой ночью.

Я переминаюсь с ноги на ногу.

— Ах… ясно. Эм… а где он?

— Ваш муж вернулся в Бостон пораньше. У него дела.

Кровь приливает к шее и разливается жаром по лицу.

— Но… я… я думала, что мы поедем в Бостон вместе.

Она тепло улыбается.

— Планы изменились.

Сердце резко обрывается, и мир рушится на бок.

Он уже избавился от меня.

Стоило ему взглянуть на меня настоящую, открытую, уязвимую, без защиты, и он отбросил меня, как раскаленный уголь.

Я знала, что отвержение мучительно, но не представляла, что оно похоже на то, будто из груди вырвали сердце и прогнали по нему многотонную фуру.

А ведь я даже не люблю этого человека. Что же чувствует тот, кого бросают в момент настоящей любви?

— Может, вы примете ванну или душ, переоденетесь и выйдете ко мне позавтракать? А потом мы отправимся. Не торопитесь, время есть.

Я хочу развернуться, но тело будто ломит изнутри, кости стучат под кожей. По спине растекается холодное онемение, замораживая все чувства.

Я делаю шаг и тут же рушусь на пол. Виола бросается ко мне, прикладывает ладонь ко лбу.

— Вам плохо, синьора? Вызвать врача?

Я лишь качаю головой, потому что не могу подобрать слов. И какие слова могут передать эту бездонную яму скорби?

Будто мама умерла во второй раз. Никому я не нужна. Никого рядом по-настоящему нет. Достаточно было одной просьбы, и папа меня отдал. Последнее, что осталось в памяти, — это сияющие лица Трилби и Тессы, не видящих тьмы, сгущающейся на краю нашего мира, и Аллегра, крепко прижимающая к себе Бэмби, как всегда.

Вся семья привыкла полагаться на меня: рассудительную, несгибаемую, единственную, у кого хватило сил и амбиций вырваться и строить собственную карьеру. Я никогда не искала опоры, не нуждалась в плече рядом. Но теперь, когда оно мне нужно как никогда, я остаюсь абсолютно одна.

Беззвучные слезы катятся по моим щекам, и я еще глубже оседаю в мягкий ковер. Тени накрывают сознание, отгораживая его от всего, чтобы уберечь те