Запретная для Севера - Ария Гесс

— Не нужно делать вид, что ты думал обо мне. Это не так.

— Серьезно? — вздергивает бровь. — Ты правда думала, что сбежишь, а я не буду знать, где ты? — с ехидством добавляет мужчина, а потом резко встаёт. — Венеция, Лондон, Париж, Эмираты, Пекин, Сеул, и даже та гребаная деревушка в Китае, сидя в которой ты, блядь, собирала гребаную армию для нападения на мой дом! Я знал каждое твое местонахождение и искренне желал тебе счастья подальше от мира мафии, Серафима! — его срывает. Он повышает на меня голос, а потом подходит вплотную, гневно дыша мне в шею.

Рывком поднимает меня до уровня своих глаз и прижимает к стене.

— Пока я делал вид, что ищу тебя, чтобы отвести от тебя внимание мафии, ты собирала ебаную армию. Пока я думал о тебе больше, чем о себе и о своей семье, ты предавала каждый мой поступок по отношению к тебе. Пока я убивал людей, чтобы ты была счастлива с матерью, ты вынашивала план убийства моего брата.

Его голос хриплый, а слова ранят душу.

— Пока ты беспрекословно верил словам своего отца и брата, — я все-таки срываюсь и плачу, — я хоронила сестру, которую он убил. Он ведь…

— Хватит, — он почти откидывает меня от себя, из-за чего я больно ударяюсь бедром. — Я… все ещё не могу поверить, что после убийства моего брата ты смеешь что-то говорить про него! Ты убила его!

— И сделала бы это снова, — ядовито плюю в ответ.

Север оборачивается и меняется в лице.

— Ты так ничего и не поняла, да? Я спас твою чертову задницу. А ты убила члена моей семьи! — громыхает басом, наливая себе в бокал коричневую жидкость. — Я должен был выпотрошить все твои органы и скормить собакам. Как думаешь, что мне с тобой сделать, Серафима?

— Ты можешь убить меня хоть сейчас, — вздергиваю голову, но, по правде говоря, смерти очень боюсь.

— Нет, — осуждает залпом стакан, а потом с грохотом ставит его на стол. — Ты моя. Моя опухоль, моя неизлечимая болезнь, просто моя, — холодно цедит, словно сумасшедший. — Я хотел сделать тебя принцессой. Потом хотел подарить свободу, но ты выбрала другую судьбу. Рабскую. Будешь той, кто исполняет мои прихоти. Личной рабыней.

— Ты не сможешь… — кривляюсь от его слов, как от ударов хлыстом. Слишком больно. Слишком остро.

— Ты потеряла возможность думать в тот момент, когда зарезала члена моей семьи.

А мне тут же смешно становится. Члена его семьи?

— Если можно было бы выколоть ему глаза, вырвать язык, отрезать уши и оставить живым, я бы сделала это. Только в этом случае я смогла бы жить в ним на одной планете. Чтобы он сошел с ума от одиночества, — улыбаясь, говорю ему в ответ.

— Довольно, — дергает губой в отвращении Север, а потом встаёт и идет к выходу.

Я почти облегченно выдыхаю, думая о том, что сегодня все прошло гораздо легче, чем я могла бы подумать, пока Север не останавливается в проеме и не говорит безразличным тоном:

— Будешь стоять голая всю ночь. Если посмеешь сесть или одеться, я прикажу отправить тебя в подвал. Так холоднее градусов на 10, крысы и кромешная темнота. Спокойной ночи, Серафима. Твои наказания только начинаются.

Дверь с грохотом захлопывается, а мне хочется завыть от бессилия.

— Чудовище! — кричу во все горло, а потом, опираясь о стену, вздрагиваю от всхлипов.

51

Север

Я возвращаюсь в свой кабинет с ощущением пустоты в душе. Выпотрошила, вытащила все, что можно было, и ничего не оставила.

На стене, на большом экране, выводится трансляция камер из ее спальни. Я смотрю на неё, не позволяя себе жалости, ни одна мышца на лице не должна дрогнуть.

Но все чаще в голове крутится вопрос, для кого я это наказание сделал? Для неё? Или для себя? Потому что самодисциплина нахуй не работает!

Не могу смотреть, как она стоит, обхватив себя за плечи, ноги дрожат, ступни на холодном паркете. Спина согнута, как у зверя в ловушке, подбородок уткнулся в грудь. Её длинные светлые волосы висят безжизненными локонами на ее груди. Я вижу, как она с трудом делает вдох за вдохом, а потом опирается спиной о стену, едва не теряя равновесие.

В комнате холодно. Я знаю это. Но ей нужно остыть.

Я сжимаю кулаки, затем подхожу к столу и резко отбрасываю подальше пульт — экран гаснет с легким всполохом. Камеры больше не показывают мне её унижение, но ни один клик не поможет мне стереть это из памяти.

Я прижимаю пальцы к вискам, стираю рукой напряжение — нет, не боль, не жгучую обиду. Скорее, ярость на самого себя. Я обещал себе, что она больше не будет моей слабостью. Я смогу это перетерпеть. Нужно лишь время.

Глава закрываются, и только тогда я вспоминаю о том, что несколько дней вообще не спал, не ел. Сажусь в кресло, откинув голову назад, и среди кромешной тишины комнаты различаю звук чьих-то шагов.

— Твой брат, — начинает Влад сразу, не церемонясь, — его похороны завтра. Что будешь делать с девушкой?

Ухмыляюсь. Он не произносит ее имя. Знает, что оно ранит меня куда сильнее, чем нож или пуля.

— А что делать с ней? Она теперь моя жена, — выплевываю почти с отвращением к самому себе.

Открываю ящик и снова достаю фотографии. Зачем? Может, чтобы подпитать свою ярость к ней?

Я уже сам ничего не понимаю…

Раскладываю их перед собой — сколько раз я смотрел на них? Серафима с тем итальянцем. Он держит её за талию, она целует его. Сначала в щеку, потом в чертовы губы. Каждая фотография — как пуля в сердце, я должен был выкинуть их, сжечь, разорвать... но нет — каждый раз возвращаюсь к этой боли, чтобы в очередной раз доказать себе, что Серафима не та, какой я ее полюбил.

Она лживая, сумасшедшая, опасная…

Она моя… Кто?

Вся эта власть, все эти годы борьбы, каждый убитый ради неё человек — всё это растворяется в одном слове — слабость.

Она моя слабость.

Я мог бы убить каждого, кто был рядом с ней. Я мог притащить ее и отменить гребаную свадьбу. Я был в силах сделать ее счастливой рядом с собой. Но поддержал ее право и дал свободу.

Однако у всего есть грань.

— Что чувствуешь, когда видишь это? — кидаю ему фотку, на которой Серафима целует ублюдка.

— Я бы