Запретная для Севера - Ария Гесс

class="p1">Он проходит к другому краю, углубляясь, и останавливается с противоположной стороны, где вода достигает его груди. Раскинув руки по кромке купели, кивает, чтобы я подошла.

По пути беру мочалку и чашу с уже разведенным мыльным раствором, от которой вкусно пахнет жасмином.

Руки дрожат, а ноги не слушаются. В голове пуще прежнего ощущается головокружение.

Он делает это специально. Пытается вывести меня на эмоции. Пытается унизить, показать, что я жива только благодаря ему.

Но разве трогать человека, по которому скучала долгие годы — мучение? Другой вопрос в том, что поступки, которые мы совершили по отношению друг к другу, никуда не денутся. Внутренние обиды не исчезнут. Основания для ненависти не испарятся.

Стараясь не думать ни о чем, я сажусь рядом с его массивной спиной и, предварительно намочив мочалку, аккуратно провожу ею по коже.

Пальцы дрожат почти так же, как и моё сердце, дико колотящееся о ребра. После того, что я пережила за эти сутки, кажется, для моего организма это слишком.

— Жестче, — грубо выдавливает он, накрывая мою руку своей и сильно надавливая, так, что я до красноты скребу его кожу.

С благодарностью выполняю его указание и, собрав всю свою ненависть, царапаю его спину, оставляя багровые отметины.

Вижу, как тяжело он дышит, как поднимаются и опускаются его плечи. Красные полосы манят к ним прикоснуться, и я делаю это. Кончиком пальцев касаюсь распухшей плоти. Он тут же напрягается.

— Разве тебе не больно? — решаю спросить вдруг.

— Там? Нет, — отвечает спокойно.

Хочется спросить, а где же тогда, если не там? В груди? В сердце, которого у тебя нет?!

Но не решаюсь.

Опускаю руку с мочалкой в купель, чтобы смыть мыло, и тут же дергаюсь. Ледяные иглы пронизывают ладони. Все мышцы сжимаются, по руке пробегает дрожь, и я чувствую, как у меня начинают болеть кости от холодной воды.

— Она же ледяная! — не знаю, чему возмущаюсь. Может, у главы севера фетиш замораживать людей?

Он молча окидывает меня изучающим взглядом.

— Разве тебе не холодно? Ты человек вообще?! — продолжаю я.

— На оба вопроса ответ «да», Серафима. Что бы ты обо мне ни думала, — хрипит, а потом, развернувшись, резко дергает меня за руку и прикладывает к своему сердцу.

Оно так бешено бьется… так же, как и мое.

— Слышишь его? Из-за него, черт возьми, ты сейчас тут, Серафима, а не гниешь под землей за свои поступки. Именно из-за этого чертового органа!

В горле кипит, меня мутит от нервов, я не знаю, что ему сказать, но он и не ждет этого.

— Продолжай, — снова отворачивается от меня.

И это к лучшему. Пускай не смотрит, не трогает, не бередит душу, не ломает меня…

Я снова через усилие окунаю руку в воду, после чего лью на него. Я глажу его шею, по-звериному мощные плечи. Ногти цепляются за рельеф мышц, пальцы не хотят отрываться, потому что по сравнению с водой его кожа кажется горячей.

Северин откидывает голову назад, его голубые глаза разгораются, и я ненавижу то, как меня тянет прикоснуться к его лицу. Погладить щеку этого хищного зверя. Самого опасного. Даже для меня.

— Зачем ты делаешь это? — спрашиваю и всё равно кладу ладонь на его щеку. Он прикрывает глаза, но не отстраняется.

— Разве ты не стояла всю ночь в холоде обнаженная?

Меня словно током бьет. Я тяжело дышу, перед глазами мутнеет.

Я уже не чувствую ледяной воды, в которой застывает моя вторая рука. От жара, который он во мне будоражит, внутри меня всё мешается, сбивается.

Моя рука начинает ощутимо дрожать, и он грубо вынимает ее.

— Ты наказываешь себя так за то, что пережила вчера я? — голос дрожит, а сердце разбивается на осколки. Мне так больно, словно каждую кость в моем теле ломают.

Он не отвечает, молча выходит из купели. Капли стекают по его массивному телу. Напряжение между его ног по мере подъема по лестнице тоже поднимается, быстро отойдя от холода. Он подходит ко мне, а я инстинктивно делаю шаг назад.

Дернув за талию, Северин буквально прибивает меня к своей груди и, подняв немного вверх, склоняется ближе. Я чувствую, как его дыхание касается самой уязвимой части шеи, и едва не закрываю глаза, чтобы не вспыхнуть, не сдаться.

56

— Ты моё самое худшее наказание, Серафима, — выдыхает он медленно и низко. — Ты. Каждую твою ошибку я переживаю вместе с тобой, ты понимаешь это? Каждый твой проступок бьет сначала по мне, и только потом по тебе.

— Если бы ты услышал меня, я бы не совершила этих проступков, — хриплю обессилено. Кажется, моё тело начинает сдаваться. Я едва могу дышать.

— Если бы я не слушал тебя, то ты была бы мертва.

— Так убей… — шепчу ему в шею, а когда он отстраняется, чтобы взглянуть мне в глаза, тут же повторяю уже у его губ: — Убей меня. И избавься наконец! Закончатся твои мучения, не нужно будет проживать все наказания со мной, не нужно будет притворяться, что ничего, черт тебя дери, не чувствуешь ко мне и ненавидишь! — с каждым словом голос слабеет, с каждым признанием я ломаю надвое свои понятия, месть, гордость.

— Я… никогда не смогу этого сделать, — шепчет мне в губы, а потом резко давит на шею и толкается языком в мой рот.

Я всё ещё злюсь. Я всё ещё обижена, мне больно — но я ощущаю его руки, скользящие по моему телу, его губы — нет, не целующие, — клеймящие.

Я не могу дышать.

Задыхаясь в его объятиях, самозабвенно отвечаю на его поцелуй, обвивая руками массивную шею.

Подхватив меня под ягодицы, он одним рывком стягивает с меня чертово платье, оставляя обнаженной, а потом припадает губами к груди.

— Если не остановишь, я прямо сейчас возьму тебя, Серафима, — рычит мне в шею.

— Ты не можешь, — шепчу неуверенным голосом. — Я не хочу так… Не тогда, когда между нами целая пропасть.

Он утыкается головой мне в шею и тяжело дышит. А потом, выругавшись, несет меня в ещё одну комнату. На этот раз это обычная ванная, просто увеличенных размеров.

Не отпуская меня, он включает горячую воду, от которой тут же начинает идти пар, и начинает меня целовать, пока ванна набирается.

Осторожно кладёт меня в воду, приятно обволакивающую тело, и нависает сверху.

— Чего ты боишься? Разве итальянец не забрал то, что должно было принадлежать мне? — спрашивает хрипло, скользя большой ладонью по моему животу вниз, а потом