Запретная для Севера - Ария Гесс

— То есть ты смеешь думать, что такой ответ меня устроит? Герман зверски убил девушку!

Я резко подаюсь вперед и, приподняв огромный стол на двенадцать персон, с грохотом опрокидываю его, а потом бешено дышу, не в силах совладать с яростью, бегущей по венам.

Секунда, две, и отец хватается за горло. Я наблюдаю, как тяжелеет его дыхание, как глаза таращит.

— Каково тебе сейчас? Дыхания не хватает? Я хотел, чтобы ты прочувствовал, каково это, — шепчу я холодно. — Когда ты узнаешь, что тебя предал собственный отец.

Он сползает по спинке стула.

Я выхожу из гостиной.

— Пусть он живет, — бросаю стоящим в тени людям. — Вкачайте ему антидот и ставьте под строгий надзор. Пусть лекарство держит его на грани удушья еще пару часов, чтобы запомнил, что он предал не только своего сына, но и главу клана. Когда очнется, отправьте его в рудники Забайкалья — туда, где солнце не показывается неделями, а люди становятся частью чёрного угля. Пускай поработает физически до тех пор, пока я не решу, что с ним можно заканчивать.

Мои люди делают ему укол — раствор с атропином. Он судорожно вдыхает и с бешенством смотрит на меня.

Я выхожу из зала, больше не в силах это терпеть, и сразу же набираю Огнеяру.

— Я больше никому не могу доверить это дело, — прошу друга. — Сегодня отца поселят в доме, а завтра увезут на рудники. Я хочу, чтобы он запомнил это утро. Всех причастных прикажи убить и повесить напротив его панорамного окна. Я хочу, чтобы он понял, насколько милосердным я был, когда дал ему это наказание, ведь единственное достойное для него место — виселица рядом с этими людьми.

— Не переживай, Север. Я лично разберусь с ними.

Я иду по коридору прочь, не чувствуя ног. В груди холод, словно вырвали сердце.

Теперь, когда вся грязь вышла наружу, не легче.

Теперь, когда я во всём разобрался, я должен поговорить с ней. И… если она этого захочет… отпустить.

60

Серафима

Выражение его лица ещё долго останется в моей памяти как одно из самых болезненных. Мы ранили и ранили друг друга, а потом сами же захлебывались этой болью.

Между ног неприятно тянет, а тело до сих пор не может согреться и дрожит.

Или это от нервного напряжения, которое не отпускает меня ни на секунду, после того как он положил меня на кровать.

Мне удается уснуть, ибо усталость и бессонная ночь дают о себе знать. Когда просыпаюсь, кажется, что на улице ночь.

Я встаю с кровати, накидываю на себя плед и выхожу из комнаты. Босиком спускаюсь по лестнице, ощущая прохладу под ногами.

Губы пересохли, голова кружится. Не знаю, куда идти, но желудок, издающий звуки словно из самого Ада, пожирает меня изнутри, поэтому мною движут сугубо инстинкты и базовые потребности.

— Доброй ночи.

Вздрагиваю от неожиданности, когда снова вижу эту старую ведьму.

— Доброй. Вы можете дать мне одежду и показать, где здесь кухня?

— Без приказа нет. Вернитесь в свою комнату, — холодно выдает она, словно и не человек вовсе. Машина.

— Я супруга хозяина этого дома. Я хочу есть, и мне нужна одежда, — делаю тон жестче, чтобы понимала, что сейчас у меня побольше сил, чем после бессонной ночи, и я не планирую так просто отступать.

— Я вам все сказала, — отворачивается она, сделав вид, что меня просто для нее не существует.

— Ах, вы все сказали. Ну так больше в таком случае и не раскрывайте рот понапрасну, — соскользнув с последней ступеньки, я иду по коридору в поисках кухни, но она догоняет меня и преграждает путь. — Уйди, иначе я не посмотрю на твой возраст и при первой же возможности вышвырну тебя отсюда, — зло говорю ей.

Она усмехается, вздернув тонкую бровь.

— Меня? Да скорее вас здесь не будет. Все прекрасно знают, каким образом вы стали женой господина. Я всю жизнь работаю на семью Крестовских, и прислуживать той, которая убила их наследника, не собираюсь!

— Будешь, — грубо отрезаю я. — И прислуживать, и разговаривать с уважением, и извиняться за свой язык. Ты будешь все это делать. А я не приму. Попрошу Северина отправить тебя туда, где учат покорности.

— Так, как недавно учил он вас? — ехидно замечает она.

— Как думаешь, зачем он это сделал? Почему не убил, раз я уничтожила его брата. Почему не мучил, а лишь в комнате оставил? Зачем к себе позвал? Почему выгнал тех девиц? А я тебе отвечу, — сжав палец, тычу ей в мясистую грудь. — Потому что я его супруга. Я — женщина, которую он любит. Я — та, кто подарит ему наследника. — По мере моих слов глаза домоуправляющей сужаются, в них отражается понимание. — И я та, которая никогда не простит к себе того отношения, которое я от тебя увидела. И нет, я не скажу Северину. Я убью тебя… сама, — шепчу последнее слово ей на ухо, а потом обхожу, замечая за ее спиной ту самую кухню.

Женщина так и остается стоять на том же месте, словно вкопанная, пока я открываю холодильник, достаю овощи, сыр, хлеб и делаю себе бутерброд.

Дожевав, беру из вазы несколько печенек и иду к себе в комнату, спокойно пройдя мимо неё. Не хочу спускаться сюда утром, поэтому перекушу в комнате.

Однако утро становится для меня совсем не таким, каким я его ожидаю…

61

Север

После того как отца увозят, дом снова пустеет. Отчего-то дико хочется посмотреть, что делает Серафима. Чувство сожаления обо всём, что нам с ней пришлось пережить, съедает меня изнутри. Я не получаю никакого насыщения от того, что поставил на место тех, кто это заслужил. Я ощущаю лишь липкую, тянущую пустоту внутри. Медленными тяжелыми шагами, словно вся тяжесть мира лежит на моих плечах, я поднимаюсь в кабинет и открываю трансляции с камер своей же комнаты, в которую отнес Серафиму.

И увиденное не просто шокирует меня, оно заставляет меня желать испепелить этот гребаный мир.

Секунда, и стол откинут к стене, охрана бежит в комнату Серафимы, но я быстрее. Громыхнув дверью так, что ее чуть не сносит с петель, вижу то, что совершенно точно никогда, блядь, не ожидал увидеть в своем доме.

Когда я открыл камеры, увидел лишь пальцы Зинаиды — домоуправляющей, служащей моей семье долгие годы, сомкнутые на горле