Запретная для Севера - Ария Гесс

— Моя девочка, — мама прижимает меня к своей груди. — Больше мы никогда не вернемся в этот ад, больше я не позволю никому тебя забрать. Мы уедем так далеко, что даже он не сможет тебя найти.

Не сможет найти…

Уедем…

Уедем…

Уедем…

И машина трогается, удаляя меня от дома, в который меня привели силой. Теперь же перед нами открывают ворота, выпуская в мир, в свет, туда, где на моих руках не будет оков.

Машинально тру свои запястья, словно их и правда заковывали в цепи. Обхватываю их пальцами, сжимаю, закрываю глаза и откидываю голову, погружаясь в это ощущение и представляя, как это делает он…

Секунда, две… а потом я резко открываю дверь машины, пока она медленно проезжает через ворота, выпрыгиваю на ходу, слыша направленные мне в спину оглушительные крики мамы, и бегу. Бегу так быстро, как только могу. Бегу, задыхаясь, захлебываясь потоком воздуха, который не успеваю впитывать.

Бегу не к свободе… бегу назад.

Бегу туда, где руки были скованы невидимой цепью, бегу туда, где было больно, горько и обидно.

«Почему?» — кричит мой внутренний голос.

После всех страданий, после боли, после шрамов…

И я отвечаю ему — да!

Потому что наконец нахожу ответ на вопросы, которые мусолила в голове все утро. Кто я? Что я? Как мне дальше жить?

И только повернувшись к нему спиной, я наконец поняла, кто я.

Я — Серафима Одинцова, наследница одной из самых влиятельных семей севера, старшая, а теперь и единственная дочь мафиозного клана, женщина, которую с самого детства готовили к одной единственной цели — стать супругой наследника Крестовских.

И я стала ею.

Я стала его женой, даже несмотря на то, что это стоило нам слез, скорби и страданий. Я стала его женщиной, даже несмотря на то, что нам обоим было больно и невыносимо в этот момент. Я стала той, кого наследник севера, преемник самого Випа, человек, брата которого я почти собственноручно убила, отпустил…

Будучи единственной в своем роде… исключительной лишь для него, я поняла одну вещь. Я думала, что он делает это, потому что меня не любит.

Но, черт бы его побрал, мой гребаный мозг, который понимает все лучше моих эмоций, страданий и внутренней ненависти. Он вопит, рвет мне голову лишь одной фразой — любит.

Поэтому отпускает.

И я люблю.

Поэтому уже никогда… ни за что… не смогу уйти.

Главная дверь с грохотом распахивается, открывая мне вид внушительной фигуры, заполняющей собой все пространство, и я влетаю в неё с разбегу, ощутив крепкие руки на своей талии, в миг поднявшие меня вверх.

Любимый аромат проникает в легкие и навечно оставляет отпечаток удовольствия. Я словно сумасшедшая прижимаюсь к стальному торсу Северина, зарываясь пальцами в его волосы и отчетливо чувствуя его бешено колотящееся сердце.

— Не уйду, я никуда не уйду, — шепчу без остановки, а потом чувствую мягкие прикосновения его губ к шее, затем вверх, дорожкой по щеке, подбородку, и, наконец, к губам.

— У тебя был всего один шанс, Серафима, — хрипло произносит он, сдерживаясь, чтобы не напасть на мои губы.

— Считай, что я его потеряла, — отвечаю, четко глядя ему в глаза.

— Даже участь служанки тебя не пугает, — хрипло ухмыляется он, сильнее стискивая меня руками, а потом и вовсе занося в дом, скидывая с меня шубу и прижимая к стене.

— Считай, что это плата за то, что чувствует моё глупое сердце.

Северин замирает, глядя мне в лицо, и в этот момент я впервые могу прочитать по его лицу то, что он чувствует.

Он… вместе со мной погибает.

63

Его взгляд… Боже, его взгляд проникает в самое нутро, обнажая душу. Я вижу там отражение своей собственной агонии, той, что грызла меня все эти дни. Он тоже погибает, но не так, как я. Моя смерть была пустой, его — наполнена отчаянием, болью, и, как ни странно, облегчением. Это меня обескураживает, и от этого я чувствую, как рвется последняя нить контроля.

Он набрасывается на мои губы жестким поцелуем. Я тянусь к нему навстречу, жадно, всем своим существом отвечая на бешеный порыв.

Это взрыв.

Это нежность, смешанная с отчаянием, боль, переплетенная с любовью.

Я забываю обо всем: о мире, о времени, о себе. Есть только он, его сильные руки на моей талии, его губы, которые ласкают мои, исследуют, требуют. Мы целуемся, словно в последний раз, словно завтра не наступит, словно этот миг — единственное, что у нас есть. Мои руки зарываются в его волосы, тянут, прижимают его ближе. Я хочу раствориться в нем, стать его частью, ощутить себя в безопасности, которую только он может дать. Его дыхание сбивается, смешиваясь с моим, наши тела прижимаются друг к другу, образуя единое целое. Я чувствую его сердцебиение, такое же бешеное, как и мое, и это осознание вызывает новый прилив эмоций.

Он сильнее прижимает меня к стене и спускается ладонью к груди. Накрывает полушарие, вызывая изо рта нетерпеливый стон возбуждения.

— Черт возьми, — нехотя отстраняется, оскалившись и тяжело, прерывисто дыша мне в макушку. Я делаю то же самое.

В этот момент я вспоминаю о реальности, которая настигает нас словно холодный душ.

— Мама… Ринат… Они же там, за воротами, — шепчу я прерывисто, все ещё отходя от поцелуя. Щеки горят, как и низ живота, требуя о большем.

Северин медленно открывает глаза, его взгляд все еще затуманен страстью. Он прислоняется своим лбом к моему, его дыхание выравнивается, но все еще остается глубоким.

— Я впущу их, — хрипло произносит он, и в его голосе слышится легкая обреченность. — Но мы обязательно продолжим.

Он аккуратно опускает меня на ноги, но не отпускает, продолжая держать за талию. Мы идем к двери, и он открывает ее, пропуская меня вперед. На пороге уже стоят обеспокоенная мама и Ринат. Их лица искажены тревогой и непониманием.

— Добрый день, — говорит Северин, его голос звучит непривычно спокойно. — Прошу вас, проходите и извините за то, что не встретил вас лично.

Он делает жест, приглашая их в дом, и они, словно под гипнозом, следуют за нами. Конечно, когда ещё глава севера будет с ними настолько учтивым. Я и сама, честно говоря, в шоке, что он умеет таким быть.

Мы проходим в гостиную, и Северин предлагает всем сесть за большой длинный прямоугольный стол. Я чувствую напряжение,