Запретная для Севера - Ария Гесс

Нас отрывает друг от друга только запах горелого, и, чертыхнувшись, мы вспоминаем про яичницу.

Северин смеётся, сказав, что это я виновата и поэтому буду есть ее до конца, но потом делает мне свежие тосты с яйцом и красной рыбой.

Эти простые моменты, наполненные таким глубоким смыслом, стирают грани между нами. Боль, которую мы оба носили в себе, и эмоции, которые так долго сдерживали, теперь выходят наружу. Каждое наше бережное прикосновение друг к другу, каждый влюбленный взгляд говорят о том, как сильно и давно мы оба этого хотели.

Но из-за этого не менее тяжело на душе.

Я боюсь, что это счастье не вечно. Боюсь, что его у меня отнимут.

Поэтому, когда после завтрака мы возвращаемся в спальню, я сразу же валю его на кровать и обнимаю.

Он гладит меня по спине и целует в макушку, а потом мягко спускается ладонями под нижнее белье и сжимает мои ягодицы.

Я уже знаю, что это значит, а потому сразу же седлаю его сверху. Он поднимается следом за мной, захватывая меня поцелуем, а после позволяет делать то, что моё невинное сознание никогда бы не решилось…

После секса мы вместе идём принимать ванну. Пар обволакивает нас, создавая интимную атмосферу. Мы обнимаемся, скользим мокрыми телами друг о друга. Его сильные руки подхватывают меня, и я обвиваю ногами его поясницу. Он входит в меня медленно, глубоко, и это открывает во мне новые, неизученные грани чувственности.

Позже он берет меня на кухне, прислонив к холодной столешнице и скидывая с неё все предметы, не заботясь ни о чем, кроме нашего желания. Каждый поцелуй, каждое движение наполнены чувством, которое только крепнет с каждым мгновением. С каждым днём…

Наш смех смешивается со стонами. Наши признания не перестают звучать в стенах дома.

Мы заканчиваем каждый день так, как не могли долгие годы — сливаясь воедино. Он во мне, его дыхание на моих губах служит продолжением моего, его сила, его нежность принадлежат лишь мне.

Мы не выходим из дома не меньше чем неделю. Каждый раз ему названивают по работе, но он не находит в себе сил оторваться от меня.

Однако все меняется, когда я ступаю на запретную дорожку и спрашиваю то, что мужчина с собственническими наклонностями может неправильно понять.

— Северин, ты… отпустишь Захара? — задаю вопрос, когда мы вместе лежим после очередного секс-марафона.

Его умиротворенный взгляд меняется на темный, и это отчетливо дает понять, что я зря его об этом спросила. Он резко отстраняется от меня, надевает брюки и встает с кровати.

— Его освобождение больше не обсуждается между нами, Серафима, — холодно отрезает он, а потом поворачивается и, что совсем не соотносится с тоном его голоса, нежно проводит по моей скуле пальцем. — Он никогда не выйдет из тюрьмы. Он убил моего брата.

67

Север

Утренний свет льет в комнату, освещая каждую пылинку, каждый изгиб простыней, которые еще хранят воспоминания того, что мы делали на них этой ночью с моей женой.

Серафима.

Её имя теперь звучит в моей голове не как отдельное слово, а как продолжение моего собственного дыхания.

Эта неделя… она перевернула всё. Я не думал, что можно так забыться в человеке, потерять счет дням и часам, когда весь мир сужается до касаний, смеха и ее стонов, которые до сих пор звучат в ушах.

Мои люди разрывали мой телефон звонками, но я просто не мог от неё оторваться, когда совсем недавно обрел.

Однако ее вопрос отрезвил. Заставил вспомнить, кто я прежде всего.

— Северин, ты… отпустишь Захара? — ее голос такой нежный, но то, что он в себе таит, режет меня без ножа.

Я чувствую, как мои мышцы напрягаются. Одно только его имя подобно ядерному взрыву внутри меня.

Мой умиротворенный взгляд чернеет, и она это чувствует… смену моего настроения. Именно поэтому мгновенно съеживается рядом со мной. Слишком много нежности было в эти дни, слишком много слабости.

Я встаю с кровати и одеваюсь. Эти несколько секунд дают мозгу миллион раз перебрать в мыслях мой ответ ей, и в итоге я делаю то, чего ни разу не делал до этого времени… и о чем очень жалею. Я ставлю ее на первое место.

— Его освобождение больше не обсуждается между нами, Серафима, — слова вылетают из меня холодными, но внутри я не могу злиться на неё.

Моя рука сама тянется к её скуле, и я нежно провожу пальцем по мягкой коже. Это противоречит всему, что я только что сказал, но пусть она знает, что, несмотря на какие-то спорные между нами моменты, я люблю ее. Она моя… и даже если она говорит что-то, что может взорвать во мне бомбу, пусть не боится делать это.

— Он никогда не выйдет из тюрьмы. Он убил моего брата, — повторяю я мягче, почти шепча, чтобы она поняла всю глубину этого запрета. Для неё это просто имя. Для меня — вечный шрам, даже если мой брат это и заслужил.

Серафима кивает, а потом тянется ко мне и обнимает.

Зарываюсь лицом в ее волосы, пахнущие сладостью, и хочу остаться в них наверно.

Но это невозможно… Мне нужно возвращаться в жизнь, в клан, в мир.

На следующий день я еду на собрание кланов. В первую очередь мне нужно решить вопрос, касающийся безопасности Серафимы. А для этого следует в очередной раз показать, кому принадлежит власть над севером.

Захожу в зал, где уже собрались главы кланов. Их взгляды, как обычно, представляют собой бурный коктейль из уважения, страха и скрытого вызова. Эти старые шакалы чуют изменения в воздухе, как акулы кровь. Я кожей ощущаю их недовольство, слышу то, о чем они думают, вижу оскал за масками улыбок.

Им всем придется принять правду. Другого выбора я им просто не оставлю.

Три года они считали Серафиму беглянкой, наплевавшей на наши устои, на патриархальную иерархию в мире мафии, на уважение, честь и власть главы кланов. То есть мою.

Я помню те взгляды, которыми награждали ее криминальные авторитеты на свадьбе. Если бы я не забрал ее тогда, они сделали бы с ней нечто ужасное. Думаю об этом, и кровь стынет в жилах от злости.

Пора очистить имя моей жены и гарантировать ей безопасность.

Дойдя до конца зала, я сажусь у самого основания стола.

— Я хочу объявить всего раз, — мой