Запретная для Севера - Ария Гесс

71

Север

Чистая, концентрированная ярость начинает течь по венам, полностью заполняя мой организм. К хуям летит все: логика, стратегия, выдержка. Остается только первобытный, животный гнев.

Они посмели. Посмели коснуться моей женщины.

Первые часы напоминают лишь кровавый туман. Я не помню лиц, я помню только хруст костей и мольбы тех, кто имел неосторожность попасться мне под руку. Я рву, ломаю, сжигаю. Предателей, которые еще вчера клялись в верности, а сегодня продали меня за призрачную власть, ждет особая участь.

Я беру огнемет и еду в каждый гребаный дом, чтобы сжечь всех. Выжигаю их дотла, оставляя лишь обугленные стены и вой вдов. Женщин и детей я не трогаю, моя гребаная честь не позволяет мне опускаться так же низко, как посмели опуститься они.

Я иду по их следам, как раненый зверь, разрывая каждого, кто мог знать, где она. Несколько глав некогда влиятельных кланов объединились против меня. Крысы, что раньше прятались по норам, сбились в стаю, решив, что вместе смогут загрызть волка. Они собрали армию, перекрыли пути, думали, что застали меня врасплох. Глупцы.

Я разорву их внутренности и повешу на площади в назидание местным.

Каждый допрошенный хрипит одно и то же: их много, и Серафиму передают из рук в руки. Никто не говорит мне, где она, и платится за это жизнью. Ярость сменяется холодным, липким отчаянием.

Я должен найти ее, но не могу…

И тогда остается лишь одно.

Я обращаюсь за помощью к Дамиру. Как бы ужасно это ни звучало, но позвонить ему — это значит признать тот факт, что он мне нужен, а это, блядь, совершенно не так. Ни он, ни его власть, которую он мне навязывает, совершенно не нужны. Но именно сейчас эта власть может стоить Серафиме жизни.

И я оказываюсь прав. Он находит её. Спустя двадцать минут вертолет и самые верные мои люди уже громят всю окружающую территорию дома, где находится моя жена.

Ворвавшись туда, я рублю сраные бошки всем, кого вижу на пути, пока двери дома не открываются, и я не вижу ее…

Серафима… Ее красивое белое лицо исцарапано и опухло, в синяках, с выражением дикого ужаса в глазах.

Первобытный рев, рвущийся из моей груди, едва не оглушает меня самого. Я хочу не просто убить их. Я хочу рвать их на части голыми руками, медленно, наслаждаясь каждым их криком. Я хочу заставить их молить о смерти, которой они не получат.

Предательские выродки выталкивают ее вперед. Толкают прямо в мои руки. Оглядывая периметр, я боюсь, чтобы они не выстрелили ей в спину, поэтому бегу так быстро и так отчаянно, как только могу.

Она бежит ко мне, и я раскрываю объятия, готовый принять ее, укрыть от всего мира, сжечь всех ради нее.

Пока в метре от меня она вдруг не останавливается и… не вскидывает пистолет.

Стволом тычет мне прямо в грудь.

Мои люди напрягаются, готовые убить ее в любую секунду, но я поднимаю руку. Один жест, останавливающий их и позволяющий моей женщине делать с моей жизнью что угодно. Я смотрю в ее глаза и вижу там не предательство. Я вижу боль, отчаяние и… решимость. Я понимаю все. Эти ублюдки нашли ее слабое место. Манипулировали. Заставили.

Что пережила с ними моя девочка, я ещё узнаю, а пока позволяю ей сделать то, что ее заставляют.

За ее спиной раздается торжествующий смех какого-то еблана. Он что-то кричит про кнопку, про ее мать, про то, чтобы она спешила… Но Серафима делает то, чего я действительно не ожидаю.

Ее губы кривятся в презрительной усмешке, и она кричит за спину:

— Я же сказала, что лучше сдохну, чем сделаю это, — а потом резко разворачивается, и пуля, что предназначалась мне, находит свою цель в голове ублюдка, который стоял за ее спиной.

Все происходит инстинктивно. Я рвусь вперед, закрывая ее своим телом, и одновременно срываю с плеча автомат. Мир превращается в хаос из крови, пуль и криков. Я поголовно обстреливаю все, что движется, не целясь, создавая стену огня вокруг нас.

Но Серафима не прячется за моей спиной. Она вырывается и бежит обратно в дом.

— Серафима! — рычу я, бросаясь за ней.

— Останься! — кричит она через плечо, ее голос звенит от ярости. — Я должна сама. Я должна отомстить за то, что делали эти твари со мной.

Твою ж мать!

— Я прикрою, — хриплю я, расчищая ей путь в дом.

Вырубив нескольких охранников, бегу за ней на второй этаж.

— Северин, у них моя мама! — кричит Серафима по пути, и в ее голосе отчетливо слышится паника.

Так вот чем они ее шантажировали…

— Огнеяр нашел их ещё час назад! — кричу я в ответ. — Они в безопасности!

Это придает ей сил. Ее глаза вспыхивают с новой, ещё большей яростью. Она влетает в комнату, а я за ней. Увидев стоящего с пистолетом мелкого очкастого выродка, одним движением руки выбиваю оружие, хватаю его за горло и, подвесив в воздухе, с оглушительным треском бью головой об пол.

— Не убивай, пожалуйста, — говорит Серафима, копошась в углу. Только потом я вижу, что она делает… Поворачивает стол, и я замечаю на нем клетку с кучей крыс.

Ее расцарапанное лицо, клетка с крысами и то спокойствие, с которым она берет одну из них в руки, складывают в моей голове совершенно хуевую картинку.

— Сима… — хриплю рассеянно, уже понимая, что именно с ней делали, но она лишь тяжело сглатывает.

— Я… смогла это выдержать. Все хорошо.

Только я вот вижу, что нихуя не хорошо. Сам факт того, что я позволил с ней такое сотворить — нихуя не хорошо!

— Помоги засунуть его туда, — говорит она, и я тут же хватаю его и, прострелив колени, заставляю нагнуться, чтобы за горло прицепить его голову в клетке.

Крик, который издает ублюдок, слышен, кажется, во всём доме.

— Ты чувствуешь, как это, — говорит Серафима, наклоняясь к нему, а потом подносит ту крысу, что была у неё в руке, прямо к его глазам. — Когда тебя жрут заживо.

Крыса царапается, кусается, и мужик орет диким криком.

А я смотрю на свою жену, на эту хрупкую, сломленную, но не сдавшуюся девочку, и не могу поверить. Стоит мне только представить, что она тоже через это проходила, и мне хочется вынуть этому уроду позвоночник. Я виню себя. Каждую гребаную секунду за то, что с ней произошло, я виню только себя.

Серафима ждет всего минуту, за которую лицо предателя