Запретная для Севера - Ария Гесс

Сейчас картина с точностью до наоборот: Серафима сидит верхом на пожилой женщине с приставленным к горлу ножом. На ее щеке вижу кровь, и это заставляет меня забыть о том, как я отношусь к женщинам. Если женщина — предатель, она получит соответствующее наказание.

— Малолетняя сука! — рычит домоуправляющая, а потом ее взгляд встречается с моим, и пыл тут же тухнет. Состроив страдальческую рожу, женщина тянет ко мне руку. Серафима с ужасом оборачивается, открывает рот, уверен, чтобы начать оправдываться, но женщина пользуется этой возможностью и скидывает ее с себя, хватает нож, замахивается и…

Падает замертво от одного рывка. Стальной клинок исключительной огранки красуется прямо посредине лба предательницы, и Серафима с ужасом отскакивает от неё прямо в мои руки.

— Господи, я боялась, что ты не успеешь, и мне… — она всхлипывает и трясется, а я даже прикоснуться к ней, чтобы успокоить, не могу.

Только сейчас замечаю, что она без одежды. Конечно, ведь эта сука ей ничего не дала.

Снимаю с себя пиджак и накидаю ей на плечи. Внутри все беснуется, протестует, кричит о том, что многолетняя слепота — лишь моя вина. А теперь ещё и это…

— Она… она сказала, что смерть Германа не останется безнаказанной. Сначала он, потом твой отец. Сказала, что я ведьма, змея, которая заставляет тебя играть под свою дудку.

Я усмехаюсь, чувствуя, насколько же отчасти права была домоуправляющая. Впредь я буду верить лишь женщине, которую люблю.

И в первую очередь я буду верить ей, потому что верю себе.

Моё сердце выбрало ее среди тысячи других, и это значит только одно… Серафима Одинцова моя… Моя жена, моя слабость, моя бесконечная боль, потому что держать ее возле себя — значит обрекать ещё большей опасности. А я не то что кому-то, я даже себе больше не позволю ее расстроить и не прощу то, что уже успел сделать.

— Сима, — мягко отстраняю ее от себя, помогая сесть на кровать. — Как ты себя чувствуешь?

— Если не считать того, что меня чуть не убили, то вполне сносно.

— Ну если учесть то, что я застал, то тебя бы точно не убили. Слегка положение у неё неудобное было.

Она смотрит на меня с каким-то странным выражением лица. Я даже сразу понять не могу, что оно значит, пока она не начинает говорить:

— Ты сейчас пошутил, что ли? Глава севера, самый холодный и безжалостный мужчина на свете может шутить?!

— Ну, — тяну я, закатывая глаза, — возле нас труп лежит, ты дрожишь рядом, что мне ещё делать?

Она улыбается, а потом вскидывает голову и смотрит на меня пронзительным взглядом.

— Например, поцеловать меня, — режет без ножа своими словами моя… жена.

Замечаю за ее спиной подоспевшую охрану и киваю им, чтобы вышли, а потом собираюсь встать, но она перехватывает меня и обнимает за шею, заставляя стоять возле неё сгорбленным. Мои руки висят по швам, не осмелясь обнять ее в ответ. Каждое моё прикосновение — боль. А я не могу больше видеть, как она страдает.

— Обними меня, Северин, — трется щекой о мою щеку искусительница. — Обними…

И я бы хотел… я бы все сделал, чтобы эти руки, которые причинили ей боль, посмели прикоснуться к ней. Но не могу. Не позволю.

— Ты должна уехать, Серафима, — говорю ей то, что лезвием проходит по венам. Противлюсь всем сердцем, но понимаю, что больше лишать ее свободы не буду.

Она резко отшатывается от меня, а потом смотрит шокировано.

— Что значит уехать? Куда?

— Я позвонил Огнеяру. Его отец и твоя мама несколько дней прорываются через моих людей, чтобы достать тебя. Сегодня я им это позволю. Ты уедешь с Ринатом и Еленой далеко. Туда, где нет мафии, туда, где ты будешь спокойна, туда, где твое сердце обретает покой.

Серафима

— С чего такие перемены? Почему я должна это делать? Разве ты не считал меня обманщицей, разве не говорил, что я убийца твоего брата?! Разве не хотел отомстить?!

Его лицо снова становится каменным, а голос леденеет.

— Я больше не хочу говорить об этом, Серафима. Я отпускаю тебя. У тебя всего один шанс уйти. Либо остаться моей рабыней до конца своих дней.

Я мотаю головой, не веря в его слова. Он обходит меня, открывает дверь и приказывает своим людям убрать тело домоуправляющей.

— Вакансия новой служанки освободилась. Подумай, захочешь ли ты занять ее место, — говорит он через спину, а потом закрывает дверь.

Все эти дни я пыталась держаться, но сейчас он окончательно убил меня. Нет слез, нет истерики, нет дрожи. Лишь пустота…

Он отпускает меня… и я уйду.

62

За мной приезжают быстро. Молодая миловидная девушка вежливо оповещает меня о том, что на первом этаже меня ожидают мама и Ринат. Я спускаюсь к ним бездушно, безэмоционально, опустошенно.

Я — пустота, я — ноль, я — оболочка, которую лишили смысла. Кто я? Что я? Что мне делать? Если раньше я мечтала о свободе, чтобы построить свою жизни за пределами мира мафии, завести семью, то после мнимой гибели мамы, а потом и раздирающей моё сердце смерти Святы все изменилось. Единственной моей целью была месть… И когда я отомстила, поняла, что хотела другого.

Понимания. Принятия. Сочувствия. Справедливости. Любви…

Северин не понял меня, не принял меня, не верил мне, не разделил боль, не был справедлив, не полюбил…

Вместо этого отпустил.

Убил Захара.

Разрушил мою жизнь, навсегда поселив в моем гребаном сердце частичку себя. Черствую, острую, дербанящую меня изнутри. И не вытащить ее, я пыталась.

Сглотнув ком, образовавшийся в горле, я спускаюсь к маме. В ушах шумит фон: мама плачет и щупает моё лицо, Ринат успокаивает ее, куча вооруженной охраны, окружающей нас. Я словно под конвоем. Нас провожают к стоящей у выхода бронированной машине, и каждый сделанный от его дома шаг отдает острой болью в солнечном сплетении.

Почти у самой машины я оборачиваюсь, и мой взгляд почему-то сразу ловит его: он стоит на веранде, кажется, заполняя собою все ее пространство, раскинув руки по обе стороны от заграждения.

Наблюдает, моё гребаное персональное исчадие Ада.

Смотрит, как я уезжаю.

И не верю, что правда позволяет уехать.

— Милая, — мама тянет меня в машину, словно боится, что я хочу остаться.

Боится ведь?

Этот вопрос крутится и крутится у меня в голове. Эта мысль не дает мне покоя, шумит, жужжит, выводит из