Запретная для Севера - Ария Гесс

— Ты… следил за мной? — голос слабеет, я полностью растворяюсь.

— До момента, когда увидел, как ты его целуешь, — проводит между складок, смотря на меня возбужденным взглядом.

— Представлял себя на его месте? — наглею и тоже провожу по его торсу вниз, касаясь напряженного члена.

Он старается не показывать, как сильно на него повлияло это касание, но по резкому вздоху я и так все поняла.

— Мне не нужно это. Я мог в любую минуту поцеловать тебя, трахать тебя, заставлять кончать подо мной… но я каждый раз давал право тебе решать, когда именно это случится. Верил тебе, с пониманием относился. Нахуя, спрашивается, Серафима? Чтобы ты ебалась с первым встречным? — он начинает круговыми движениями по клитору доводить меня до исступления.

— Это мое тело и моё право! — отвечаю настолько твердо, насколько это возможно, когда один из его пальцев несильно входит внутрь, а другие продолжают сладостную пытку.

— Тогда не смей кончать. Не смей, мать твою, кончать подо мной, иначе накажу, — тяжело дышит, и я машинально начинаю тоже двигать рукой по его члену.

— Тогда и ты не смей, — отвечаю на провокацию и перестаю себя сдерживать. Откидываю голову, подставляя шею под его поцелуи, и громко стону, когда его палец начинает вытворять что-то невообразимое.

Сжав моё бедро, он бьет по моему клитору, наклоняясь к груди и захватывая мой сосок.

Из-за такой позы я больше не могу дотянуться до его члена, и это значит только одно — я проиграю. Живот уже стягивает болезненной сладостью, жар распыляет тело так, что я не могу дышать. Судорожно хватая воздух, обнимаю его лицо руками и тяну к своим губам.

Он поддается. Скользнув языком по моей груди вверх, по шее, он глубоко захватывает мой рот.

Царапаю его плечи, жмусь сильнее, прижимаясь грудью о его торс, который тут же обвиваю ногами. Его член упирается мне между ног, периодически задевая возбужденную кожу.

— Я хочу, чтобы ты кончила с моим членом внутри себя, — рычит мне в шею, а потом кусает ее до приятной боли.

— Не смей!

— Тому ушлепку ты говорила так же? Или сразу раздвинула для него ноги? — он резко сжимает мои щеки, а потом проводит по губам языком и снова глубоко целует.

Между ног тянет настолько, что я готова взорваться! Я даже не замечаю, как сама трусь о его член, пропуская его между складочек, потому что хочу прикосновений, хочу чувствовать его пульсирующей кожей.

— Нет, — отвечаю дерзко, за что он сильно сжимает мою ягодицу. — Ему я дала сразу и с удовольствием, — нагло вру, и он тут же звереет, схватив меня несильно за шею, и подтягивает чуть вверх, а потом одним резким толчком входит во всю длину, вырывая из моего горла безумный, душераздирающий крик боли.

А потом замирает, с ужасом посмотрев на меня.

— Ты… — он убирает руку с шеи и кладёт на мою щеку. — Ты сумасшедшая?

Удивительно, как среди возбуждения на его лице я распознаю боль.

— Так бывает, когда ты веришь всем, только не мне. Разве я могла так поступить с тобой?

57

Север

Отшатываюсь от Серафимы так резко, словно от удара высоковольтным напряжением. Пах простреливает болью. Сердце судорожно рвётся из груди, и мне кажется, будто кто-то сжимает его в кулаке, безжалостно выдавливая остатки жизни.

Я смотрю на искаженное болью лицо той, кто ковыряет мою изрубленную на части душу, и не могу поверить, что… так ошибался.

Как позволил ненависти и слепой ревности застлать разум до такой степени, что единственная, кому я когда-либо доверял душу, теперь страдает из-за меня?

— Ты… — она тянет ко мне свою ладошку, но я не могу позволить ей прикоснуться.

Я не могу позволить себе дать ей прикоснуться.

— Все нормально! — выкрикивает вопреки своему состоянию, но я лишь веду головой из стороны в сторону.

— Это ненормально, — с трудом хриплю, а потом беру полотенце и запахиваю на бедрах. В висках звенит, в глазах туман, которого там от природы быть не должно.

Я же не могу сломаться из-за такого… не могу позволить себе такую слабость.

Взяв второе полотенце, подхожу к ванне. Не смотрю на неё. Коротко киваю головой, и, когда Серафима привстает, закутываю ее по горло, после чего подхватываю на руки, ощущая, как тепло её тела пронзает меня до самого сердца, в очередной раз напоминания о том, как эта женщина действует на меня. Будто я могу забыть… будто это вообще можно забыть!

Невозможно.

— Вам… что-нибудь нужно? — спрашивает, увидев нас, домоуправляющая.

— Нет, — отвечаю грубо, потому что похуй сейчас на всех. Сейчас весь мир для меня — бессмысленный шум за закрытым окном.

Заношу Серафиму в изначально подготовленную для неё комнату с огромной кроватью и чертовым, мать его, балдахином, укладываю и укрываю одеялом.

Она смотрит на меня, а я не смелюсь посмотреть ей в глаза.

— Тебе больно? — спрашиваю, когда уже собираюсь выходить. — Я могу попросить принести тебе обес…

— Мне не больно, — перебивает громко, — мне плохо, одиноко и очень страшно, Северин. Что мы будем делать, кто я для тебя?

Вибрация боли в её голосе ранит сильнее, чем любой удар. Я — убийца, я — палач. В моей жизни не должно быть слабостей.

Но вот я поворачиваю к ней голову. Вот вижу, как она плачет, и слёзы расползаются по её щекам, и это режет меня изнутри, делая настолько слабым, что, узнай об этом мои враги, без труда сломили бы.

— Мы поговорим об этом потом, отдохни, — устало тру переносицу, понимая, что, прежде чем мы действительно обо всём поговорим, мне нужно обладать полной, достоверной, мать его, информацией о том, что произошло в день смерти Святославы Одинцовой!

— Я хочу сейчас! Не могу больше ждать!

Красота ее отчаянной боли чудовищна. Я должен был убить ее… самому смешно от абсурдности этой фразы.

Серафима Одинцова стала моей религией, моей основой основ. Даже если она испепелит этот мир, кажется, я не смогу ее разлюбить.

Я считал ее шлюхой, предательницей, виновной в убийстве, черт подери, брата…

Но она девственница, и причины ее побега и ненависти становятся понятны с каждой гребаной минутой, а мой брат… Если его причастность к смерти ее сестры будет доказана, будет война.

Будут лететь головы.

Будет публичная казнь.

Будут наказаны все, кто к этому причастен. Волей или неволей.

Что касается моего наказания… оно началось уже сейчас, когда я ещё не разобрался во всей правде и не знаю причин. Хотя бы