Четвертая жена проклятого барона - Амари Санд

руках рабочих выхватывали из мрака рваные края породы и старые, прогнившие крепи. Здесь пахло сыростью, плесенью и застарелым страхом. Ридгар шел уверенно, его дар вел лучше любого компаса.

— Туда, — он указал на боковой отвод, почти полностью заваленный щебнем. — Золото там. Оно фонит так сильно, что у меня зубы сводит.

Рабочие набросились на завал с удвоенной энергией. Камень за камнем они расчищали путь к истине, которая могла оказаться страшнее любой лжи.

Внезапно один из шахтеров вскрикнул и отшатнулся, выронив кирку. Звук удара железа о камень прозвучал как выстрел.

— Что там? — Ридгар рванулся вперед, расталкивая людей.

— Там… Там кости, милорд! — заикаясь, пролепетал рабочий, крестясь дрожащей рукой.

Мы подошли ближе. Свет факела упал в образовавшуюся нишу.

Я зажала рот рукой, чтобы не закричать. Там лежали останки человека, скрюченного в неестественной позе, словно он пытался закрыться руками от удара. Истлевшие лохмотья одежды когда-то были женским платьем.

А рядом с останками стоял сундук. Массивный, окованный ржавым железом сундук с гербом рода Териньяк на крышке. Тот самый, о котором шептались торговки на рынке.

— Мариса… — выдохнул Ридгар. Его голос сорвался, превратившись в хрип. Он рухнул на колени прямо в грязь, не замечая острых камней.

Он протянул дрожащую руку, но не к золоту. Он коснулся черепа. Даже в тусклом свете было видно страшную, неестественную вмятину на виске.

— Ее не раздавило камнями, — произнес он, и от ужаса в его голосе у меня кровь застыла в жилах. — Посмотри, Тесса. Свод здесь цел. Камни упали у входа, замуровав эту нишу. Но череп… Его проломили.

— Ее убили, — прошептала я, чувствуя, как тошнота подступает к горлу. — Убили и бросили здесь, зная, что обвал скроет все следы.

Ридгар сидел неподвижно, глядя на пустые глазницы той, которую он считал предательницей двадцать лет. Его мир рушился. Я слышала, как трещат стены, как осыпается штукатурка его цинизма, обнажая кровоточащую рану.

Вдруг его взгляд зацепился за что-то среди истлевшей ткани. Кусочек пергамента, чудом сохранившийся в кожаном кошеле на поясе скелета. Он осторожно, с хирургической точностью, извлек его.

Желтая бумага почти истлела от времени, но чернила еще можно было разобрать.

— Читай, — попросила я, опускаясь рядом с ним на колени. Плевать на платье. Плевать на грязь.

Ридгар развернул записку. Его руки тряслись так сильно, что бумага едва не выпала на пол.

— «Любимая, — начал он читать, и каждое слово давалось ему с трудом, словно он выплевывал камни. — Приходи к Старой шахте на закате. Я все подготовил. Мы уедем сразу, как только стемнеет. Не бойся ничего. Твой Ридгар».

Он замолчал, глядя на листок.

— Это не твой почерк? — спросила я тихо.

— Нет, — он поднял на меня глаза. В них застыли слезы — злые, горькие слезы прозрения. — Это почерк похож на мой. Но эти петли… этот нажим… Я видел их тысячи раз в детстве, когда учился писать. Когда она проверяла мои уроки.

— Твоя мать… — выдохнула я.

— Агнетта, — прорычал он. Он скомкал записку в кулаке, и я испугалась, что пергамент рассыплется в прах. — Она написала записку и заманила Марису сюда. В день смерти отца. Пока я метался в панике, спасая людей, она убивала мою невесту.

— И сундук… — я кивнула на железо. — Его притащили сюда, чтобы инсценировать кражу. Чтобы ты поверил, что Мариса сбежала.

— Агнетта не могла сделать это одна, — Ридгар поднялся с колен. Теперь он не выглядел сломленным. Он выглядел страшным. — Ильза. Мать никогда не пачкала руки кровью сама. Но почерк… Почерк ее.

Он повернулся к сундуку и ударил по замку кулаком, усиленным магией камня. Ржавый механизм разлетелся вдребезги. Ридгар откинул крышку.

Золото тускло блеснуло в свете факелов. Монеты. Тысячи монет, которые двадцать лет лежали рядом с убитой девушкой. Как напоминание о цене, которую Ридгар заплатил за свое одиночество.

— Прости меня, — прошептал он, глядя на останки. — Прости, что я поверил им. Прости, что не искал тебя здесь.

Он резко развернулся ко мне. Его лицо было влажным пота, перемазанным угольной пылью, но глаза горели холодным огнем возмездия.

— Ты была права, Тесса. Во всем. Насчет свечей. Насчет Марисы. Насчет моей матери. Я был слепцом.

— Ридгар… — я шагнула к нему, желая утешить, но он остановил меня жестом.

— Нет. Сейчас не время для жалости. Сейчас время для правосудия.

Он наклонился и бережно, стараясь не повредить хрупкие кости, завернул останки Марисы в плащ и поднял на руки. Платье рассыпалось прахом, но он прижал скелет к груди так, словно нес спящую принцессу.

— Мы возвращаемся в замок, — скомандовал он рабочим, которые жались по стенам, боясь даже дышать. — Заберите сундук. Ни одной монеты не должно пропасть.

Глава 39

Мы вышли из шахты на свет, который теперь казался мне слишком ярким и жестоким. Ридгар нес свою мертвую невесту к карете. Я шла следом, чувствуя, как внутри меня все сжимается от предчувствия надвигающейся бури.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: того Ридгара, которого я знала утром, больше нет. Есть мститель. И когда мы вернемся в замок, камни содрогнутся от его гнева. Агнетте придется ответить за каждый день его боли, за каждую ложь, за каждую смерть.

Я села в карету рядом с ним. Он положил останки на сиденье напротив. Всю дорогу назад он не проронил ни слова. Ридгар просто держал меня за руку, ломая мне пальцы своей хваткой, и смотрел на укрытый плащом силуэт.

Война началась. И теперь я точно знала, кто в ней победит. Потому что нет силы страшнее, чем любовь, которую предали и превратили в оружие.

Карета подпрыгнула на ухабе, и завернутый в темную ткань сверток на сиденье напротив качнулся, словно живой. Я вздрогнула, инстинктивно вжимаясь в жесткую спинку дивана.

Поездка превратилась в невыносимую пытку. Мне делалось жутко и страшно за Ридгара от одной мысли, что мф находимся в замкнутом пространстве, вдыхая спертый воздух, пропитанный пылью веков и сладковатым запахом тлена, и смотрим на то, что осталось от любви всей его жизни.

Ридгар молчал. Его глаза уставились куда-то сквозь грязное стекло, сквозь скалы, сквозь само время. Его лицо, перепачканное угольной пылью и землей, казалось застывшей посмертной маской. Челюсти были сжаты