Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

Рейнар посмотрел на Орина.

— Тави.

Капитан понял сразу и осторожно принял мальчика.

Тави слабо вцепился в рукав Рейнара.

— Я рядом, — сказал Рейнар.

Мальчик не отпускал.

Тогда Рейнар наклонился к нему и добавил так тихо, что услышала только я:

— Я не уйду. Клянусь.

Пальцы Тави разжались.

Орин унёс его.

А Рейнар поднял меня.

На руки.

Я бы возмутилась. Честно. Уже открыла рот.

Он посмотрел так, что я решила: не сегодня.

— Только не говорите, что я ваша жена и потому не должна лежать на полу, — пробормотала я.

— Вы моя жена и потому не должны спорить с огнём голыми руками.

— Это хуже.

— Знаю.

Он нёс меня по коридору через дым, крики и суету, а я вдруг увидела, что часть зелёного пламени на стенах уже стала обычной золой. Не вся. Но больше не ползла.

Колыбельная всё ещё звучала где-то позади.

Сивка пела сквозь слёзы. Марта — сквозь ругань. Пинна — тонко и сбивчиво. Дом подхватывал треском балок, шорохом ковров, стуком капель.

И в этом странном, закопчённом хоре Грейнхольм впервые не казался проклятым.

Он казался раненым.

А раненых, если они ещё дышат, можно лечить.

В тёплой комнате у кухни устроили маленький госпиталь.

Тави положили на лавку, подложив под голову сложенное одеяло. Марта растирала ему грудь пахучей мазью и поила по каплям каким-то отваром. Рейнар стоял рядом, пока Марта не рявкнула:

— Не нависайте, милорд! От вашего вида даже здоровые забывают дышать.

Он отошёл на шаг.

Потом ещё на полшага.

Больше не смог.

Меня посадили в кресло у огня. Не зелёного — нормального, жёлтого, доброго. Сивка встала на колени рядом и держала мою обожжённую руку над миской с прохладной водой.

— Больно? — шепнула она.

— Сейчас нет.

— А потом?

— Потом буду героически жаловаться.

Она всхлипнула и засмеялась одновременно.

Марта подошла ко мне, глянула на руку и выругалась так, что Бран, стоявший у двери, раскрыл рот от восхищения.

— Это лечится? — спросила я.

— Всё лечится, пока человек жив и слушается.

— А если только первое?

— Тогда лечится хуже.

Она намазала мою ладонь густой мазью. Боль пришла сразу. Острая, режущая, с зелёными искрами под кожей. Я стиснула зубы.

Рейнар оказался рядом.

— Марта.

— Не рычите. Боль — значит, рука не умерла.

— Утешительно, — выдавила я.

— Я не нанималась утешать. Я лечу.

Тави снова закашлялся.

Все обернулись.

Мальчик открыл глаза. Рейнар тут же подошёл к нему, но остановился на расстоянии, словно боялся напугать.

Тави смотрел на него долго.

Потом медленно протянул руку.

Рейнар замер.

Марта тихо сказала:

— Ну? Или мне за вас тоже всё делать?

Он опустился рядом.

Тави коснулся пальцами его запястья. Там, где ещё не полностью ушла чешуя. Погладил один тёмный изумрудный чешуйчатый участок, как проверяют: настоящее ли.

Рейнар не дышал.

— Дядя, — хрипло сказал Тави.

Рейнар закрыл глаза.

Одно слово.

Второе.

И оба тяжелее любой магии.

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь.

Мальчик сглотнул.

— Лиа… пела.

— Да.

— Огонь… слушал.

Рейнар посмотрел на меня.

Так, что я вдруг забыла про боль в руке.

Нет, не благодарно. Не нежно. Слишком рано для таких простых слов.

Он смотрел так, будто мир, который он знал, только что изменился местами: то, что он считал слабым, оказалось сильным; то, что он боялся потерять, уже стало важным; то, что он пытался держать на расстоянии, сидело в его доме с обожжённой ладонью и спорило с Мартой о мази.

— Он сам выбрал слушать, — сказала я, потому что молчание стало слишком глубоким.

Марта фыркнула.

— Огонь сам ничего хорошего не выбирает. Его воспитывать надо.

— Как мужчин? — спросила Сивка и тут же покраснела до ушей.

Орин, стоявший у двери, негромко рассмеялся.

Марта посмотрела на него.

— А вы что смеётесь? Вас это тоже касается.

— Я уже воспитан.

— Кем?

— Страхом перед вами.

— Умный мальчик.

Тави слабенько улыбнулся.

Рейнар увидел это.

И, кажется, едва не сломался.

Он отвернулся к огню. Плечи у него были напряжены. Я вдруг поняла: он не умеет радоваться без страха. Слишком давно любая радость в этом доме заканчивалась пеплом.

Позднее, когда Тави уснул, а Марта наконец признала, что мальчик будет жить, Рейнар вышел в коридор.

Я увидела это через открытую дверь.

Он стоял у стены, опершись ладонью о камень. Голова опущена. Чешуя почти ушла, но на руках ещё оставались тёмные следы. Мужчина, которого боялся весь замок, выглядел так, будто держался на ногах только из упрямства.

Я встала.

Сивка тут же подскочила.

— Миледи!

— Я только до двери.

— Госпожа Марта сказала сидеть.

— Госпожа Марта говорит много полезного.

— И страшного.

— Поэтому я вернусь быстро.

Я вышла в коридор.

Рейнар сразу поднял голову.

— Вам нельзя вставать.

— Вы тоже плохо выглядите.

— У меня нет ожога.

— Зато у вас лицо человека, которого Марта сейчас тоже будет мазать чем-нибудь горьким.

Он устало усмехнулся.

— Она способна.

Мы помолчали.

За дверью тихо спал Тави. Где-то дальше стражники засыпали песком остатки огня. В замке ещё пахло дымом, но уже не паникой.

— Спасибо, — сказал Рейнар.

Просто.

Без титулов.

Без защиты.

Я не сразу нашла ответ.

— Я не одна его спасала.

— Я знаю.

— Марта спасла. Сивка. Орин. Дом.

— И вы.

Я опустила глаза на забинтованную ладонь.

— Я просто спела старую песню.

— Зелёному огню не “просто” поют старые песни.

— Может, ему давно никто не пел.

Он смотрел на меня так долго, что я начала злиться на собственное сердце за то, как оно ведёт себя в такие неподходящие минуты.

— Рейнар, — сказала я, чтобы вернуть нас к делу. — Это была ловушка.

— Да.

— Для Тави?

— Для меня.

— Тави был приманкой.

Слова вышли тяжелее, чем я ожидала.

Рейнар посмотрел в сторону комнаты, где спал мальчик.

— Да.

В этом “да” было столько ледяной ярости, что зелёный огонь в коридорных лампах притих.

— Кто-то знал, что вы броситесь за ним.

— Любой, кто знает меня.

— Даррен?

— Возможно.

— Арен?

— Найдём — спросим.

— Кайр?

Рейнар молчал.

Я поняла: он не хочет