Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

— Помочь? — переспросила Марта.

— Да.

— Вы умеете чистить яблоки?

— Нет.

— Значит, научитесь.

Орин, появившийся в дверях за его спиной, застыл с таким счастливым лицом, что я чуть не рассмеялась.

Рейнар медленно повернулся к нему.

— Капитан, вам тоже найдут нож.

— Я так и думал, милорд.

Так Изумрудный дракон сел за кухонный стол чистить яблоки.

Сначала дело шло плохо.

Очень.

Он держал нож как оружие, яблоко как подозреваемого, а кожуру снимал такими толстыми полосами, будто хотел лишить плод наследства.

Марта смотрела минуты две.

Потом не выдержала:

— Да кто ж так яблоки калечит!

— Я.

— Вижу. Дайте сюда.

Она встала рядом с ним, взяла другое яблоко и показала: тонко, по кругу, не спеша.

— Женщины в этом доме слишком часто учат меня вещам, к которым я не готов, — произнёс Рейнар.

— Это называется жизнь, милорд, — сказала Марта. — Привыкайте.

Сивка прыснула.

Рейнар посмотрел на меня.

— Не смейтесь.

— Я держусь.

— Плохо.

— Потому что вы чистите яблоко так, будто оно должно признаться.

— Оно сопротивляется.

— Какое дерзкое яблоко.

Он всё-таки улыбнулся.

На этот раз заметно.

И кухня увидела.

Это было страннее зелёного огня. Люди будто не знали, что делать с улыбающимся Рейнаром. Пинна покраснела. Бран открыл рот. Марта быстро отвернулась к печи, но я заметила, что плечи у неё дрогнули.

Дом заметил тоже.

Где-то в стене щёлкнуло. Не тревожно. Почти довольно.

Даррен Сорель не пришёл на кухню.

Конечно.

Он прислал записку с сожалением, что “не сможет присутствовать при приготовлении из-за усталости после дороги”, но “с удовольствием присоединится к праздничному столу”.

Марта прочитала и сказала:

— Усталость у него, бедного. От улыбок, наверное, лицо болит.

Орин забрал записку.

— Я поставлю стражу у его покоев.

— Поставьте. И яблоко ему не давайте.

— Почему?

— Жалко яблоко.

Кайр Норн тоже не появился. Рейнар велел держать его под присмотром в кабинете до выяснения всех счетов, но не запирать. Я не знала, правильно ли это. Кайр был виноват во многом, но не во всём. И пока неясно было, где заканчивается его страх и начинается чужая рука.

Ближе к вечеру Тави вынесли в тёплую комнату у кухни.

Не на праздник ещё. Просто ближе к людям.

Он сидел в кресле, укутанный пледом, с деревянной лошадкой на коленях. Бледный, серьёзный, но глаза уже не были пустыми. Рейнар подошёл к нему с тарелкой яблочных долек, очищенных собственноручно.

Тави посмотрел на неровные куски.

Потом на дядю.

— Ты… сам?

Рейнар кивнул.

— Да.

Тави взял одну дольку.

Осмотрел.

— Толстая.

Орин из-за спины кашлянул так громко, что это было уже почти предательство.

Рейнар сказал:

— Я учился.

Тави съел яблоко.

— Вкусно.

И всё.

Рейнар выглядел так, будто ему пожаловали королевство.

К вечеру длинные столы поставили в большом внутреннем зале рядом с кухней. Не в главной столовой. Я настояла. Праздник первого хлеба не должен был проходить там, где люди сидят по рангу и боятся лишний раз вдохнуть. Здесь пахло дровами, тестом, тушёным мясом, сушёными травами и живыми людьми.

На столы постелили льняные скатерти. Поставили свечи. Принесли кувшины с морсом, горшки с жарким, сыр, мёд, яблоки, масло, соленья, пироги с капустой и грибами. Но в центре стола оставили место.

Для первого хлеба.

Он ещё был в печи.

И все ждали.

Это ожидание оказалось важнее любого обряда. В зале собрались слуги, стража, прачки, поварята, конюхи, старшие горничные, лакеи, несколько мастеровых, Орин, Асмера, Рейнар, Тави в кресле у огня, я и даже Горошина, который сидел на балке и делал вид, что он украшение.

Люди сначала не знали, как себя вести.

Слуги шептались: можно ли садиться рядом со стражниками, можно ли есть до господ, можно ли смеяться. Потом Марта вышла с половником, ударила им по столу и объявила:

— Кто будет сидеть как на похоронах, тому я сама положу добавки. Много.

Это помогло.

Люди начали рассаживаться.

Асмера подозвала меня к себе.

— Девочка.

Я наклонилась.

— Да?

— Боишься?

— Да.

— Правильно. Бесстрашные женщины быстро становятся легендами и плохо заканчивают. Бойся, но не отдавай страх тем, кто голоден до него.

Я вспомнила записку Элианы.

Того, кто кормит огонь страхом.

— Вы знаете, кто это? — спросила я тихо.

— Знаю, что это не один человек.

Я посмотрела на неё.

— Что это значит?

— Любое пламя кто-то зажигает, кто-то кормит, а кто-то годами делает вид, что не видит дыма.

Ответ оказался страшнее имени.

В зал вошёл Даррен.

Тотчас стало холоднее.

Не на самом деле, наверное. Но голоса чуть приглушились. Сивка перестала смеяться. Тави в кресле сжался, и Рейнар сразу оказался рядом, положив руку на спинку его кресла.

Даррен выглядел безупречно. Светлые волосы, тёмно-синий камзол, серебряная вышивка, мягкая усталая улыбка. Словно это не в его гербовой шкатулке нашли предупреждение Элианы.

— Как трогательно, — сказал он, оглядывая зал. — Я почти забыл, что в Грейнхольме когда-то умели праздновать.

Марта пробормотала рядом со мной:

— А я почти забыла, как хочется в кого-нибудь бросить горячим горшком.

— Не сейчас.

— Я и говорю — почти.

Даррен подошёл к Рейнару.

— Дорогой мой, мне сказали, ночью был пожар. Какой ужас. Почему меня не разбудили?

Рейнар смотрел на него без выражения.

— Мы справились.

— Тави? — Даррен повернулся к мальчику. — Бедный ребёнок. Ты цел?

Тави прижал лошадку к себе.

Не ответил.

Даррен сделал печальное лицо.

— Всё ещё молчит?

— Нет, — сказал Тави.

Тихо.

Хрипло.

Но сказал.

Даррен замер.

Всего на миг.

Потом улыбнулся шире.

— Какое чудо.

— Да, — произнёс Рейнар. — Чудо.

В этом слове была такая сталь, что даже я почувствовала её на языке.

Даррен быстро овладел собой.

— Тогда сегодняшний праздник особенно уместен.

— Мы тоже так решили, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Ах, леди Лиара. Конечно. Полагаю, это ваша идея?

— В Грейнхольме идеи теперь тоже надо утверждать у дома Сорель?

— Что вы. Я просто восхищён вашей способностью менять старые порядки.

— Старые порядки в последнее время плохо пахли.

Кто-то из служанок тихо фыркнул и тут же спрятался за кружкой.

Даррен улыбался.

Но глаза стали холодными.

— Осторожнее, леди. Иногда то, что кажется вам застоем, на самом деле равновесие.

—