Давай поженимся - Юлия Резник

до сих пор, если честно, не укладывается в моей голове. Я ведь всегда думал… Да что там — думал! Был уверен, что мы с батей одинаковые. Из тех, кто один раз впрягается, и на всю жизнь.

Я же рассказывал, да, что после предательства матери отец так и не женился. Он даже не встречался ни с кем по-человечески, так чтобы вместе в гости сходить или в отпуск съездить. Сначала я был маленьким, и мне казалось, что это нормально. Потом вырос и стал понимать, что ему, наверное, одиноко. Особенно зимой. Приезжаешь к нему — в доме тихо, телевизор бубнит, на идеально чистом столе стоит одна кружка. И он вроде бы не жалуется, но ты же не идиот, и все понимаешь.

Наверное, неудивительно, что когда я сообразил, что повторяю его судьбу, поддался какому-то лютому детерминизму и тупо сдался, заранее поставив на себе жирный крест. Не получилось — значит, не получилось. Бывает. Не всем же суждено прожить жизнь в семейной идиллии. Кто-то живет один, и, если честно, в этом даже есть свои плюсы. Никто мозг не выносит, никто не пилит, никто не ругает за разбросанные носки. И плевать, что я никогда их не разбрасывал.

И тут отец, которому я мысленно приписал спокойную старость в компании телевизора и садовых инструментов, совершенно спокойно впускает в дом женщину! И какую… Я бы соврал, если бы сказал, что меня не беспокоит Татьянино прошлое. Еще как. Но если они сделают друг друга хоть немного счастливее, я… Не знаю. Смирюсь?

Невольно усмехаюсь. Странная штука — жизнь. Если уж батя в таком возрасте решил с кем-то съехаться, значит, я определенно поторопился с мыслями об одинокой старости. И вообще зря навесил на себя ярлык однолюба и таскал его как медаль. А что? Это ведь выгодно. Не надо ничего менять. Не надо рисковать. Не надо снова лезть туда, где могут сделать больно.

— Ну, чего ты расселся? — ерзает рядом Элла. — Давай показывай, пока окончательно не стемнело!

И правда. Я нехотя выключаю мотор. В салоне тут же становится тихо. Дети, видимо, вконец выдохлись.

— Приехали? — сонно уточняет Николь с заднего сиденья.

— Ага, — киваю, открывая дверь. — Только не вываливайтесь все сразу. Тут темно, как у негра… в шкафу.

— Нельзя говорить это слово! — ахает Николь. Я только закатываю глаза на такую политкорректность дочери и хлопаю дверью.

Ох, и сыро! Настоящая приморская весна. С ароматом соли, влажной земли и прошлогодних нескошенных трав.

Глубокий вечер, уже ни черта не видно, но стоит выключить фары, как глаза постепенно привыкают к темноте. Различимыми становятся черная лента дороги, очертания сопок да редкие огни чужих домов. Где-то далеко внизу, за темным провалом, угадывается океан. Я слышу его тихий рокот.

Обхожу машину. Открываю дверь, помогая выбраться Элле. Она выпрямляется, кутаясь в куртку, и смотрит по сторонам с таким неподдельным любопытством, что я невольно улыбаюсь.

— Это твой участок? — спрашивает едва слышным шепотом, будто мы находимся в храме.

Веду рукой по широкой дуге:

— Вот от этих кустов и до того столба.

— Всего-то? — разочарованно тянет она.

— Всего-то? — передразниваю я людоедочку. — Ты цену сотки тут узнай сначала, потом будешь делать выводы.

Она смешно морщит нос, но спорить не берется. Правильно. Иначе я бы ей рассказал, во сколько мне уже обошлись бумажки, согласования, геология, вынос границ, и всякая романтика мигом сдулась бы.

Дети, конечно, тоже выскакивают из машины, несмотря на мои просьбы. Николь держит меня за рукав, Кирилл крутится рядом, вглядываясь вдаль.

— А тут будет дом? — любопытствует он.

— Может, будет, — отвечаю.

— Большой? — тут же подхватывает Колян.

— Нормальный.

Элла что-то там пищит. Я хмыкаю. Иду вперед по влажной земле. Осторожно, чтобы не угодить в какую-нибудь рытвину. Людоедочка не отстает от меня ни на шаг. Сначала старается держаться независимо, а потом, оказавшись на ровном месте, все-таки хватается за мой локоть.

— Тише ты, — ворчу. — Ноги переломаешь.

— А ты меня поймай, если что.

Поворачиваю к ней голову. Ее лица не разглядеть. Если только поблескивающие вызовом глазищи.

Я-то поймаю. Куда я, к черту, денусь? А дальше что?

Мозг тут же подкидывает пару идей. Не из тех, о которых должны думать приличные мужчины, стоя в тени рядом с женщиной. Стоп, Милый. Охолони.

Глубоко вдыхаю. Обвожу еще раз взглядом участок. Что бы там ни говорила Эллочка, маленьким его не назвать. Пустым — да… Кроме небольшого вагончика в стороне, здесь лишь голая земля, остатки прошлогодней травы, пара огромных сосен, несколько колышков на границе и хлипкий временный забор, который, если честно, и забором назвать нельзя. Впрочем, я заразился Эллочкиным вирусом и могу запросто представить, как здесь будет уютно, когда мы поставим дом.

Летом тут совсем по-другому. Справа солнце ложится на воду, отчего та начинает пылать и искриться. С залива дует. Шум ветра, да плеск волн — единственные звуки, которые долетают до уха. В остальном же тут царит блаженная тишина. Такая, знаете, дорогая. За которую уставшие от города люди готовы платить столько, сколько придется.

Я живо представляю террасу. Мангал. Большой деревянный стол. Дети катаются на самодельных качелях. Элла выходит босиком и по-доброму меня журит за то, что я опять пережарил мясо. Или, наоборот, хвалит. Нет, хвалить она не будет. Скажет с ехидцей, что если бы не она, я бы вообще все сжег.

Эта картина зависает перед глазами. Ну, и черт с ним! Даже не пытаюсь от нее избавиться. Ни ругать себя, дескать, нет, Макар, не спеши. Не несись впереди паровоза. А тупо стою и примеряю людоедочку к своей новой действительности. В которую она, надо заметить, вписывается идеально.

— О чем задумался? — голос Эллы раздается совсем близко.

Я и не заметил, как она подошла. Стоит рядом, обняв себя за плечи, и тоже вглядывается в темноту. Не удивлюсь, если в ее голове здесь тоже уже все построено.

— Да так… Прикидываю. Фронт работ и смету.

— Красивое место, Макар.

— Ага. Сколько я в эту землю зарыл, а сколько еще придется…

— Зато здесь можно свить настоящее родовое гнездо.

— Если я прежде не разорюсь.

— Господи, говоришь, как скряга!

— Я бережливый.

— Бережливый… Ну, то есть скряга? Жмот.

— То есть экономный, — поправляю я.

— А в чем разница?