Моя единственная религия: Грех для Верховного - Аматариэль Джулианна Кортес

Духовный откат. Плата за то, что он пропустил сквозь свои светлые меридианы океан первородной тьмы, убивая своих братьев.

— Я в порядке, — прохрипел он, пытаясь отстраниться, его пальцы судорожно скребли по базальту. Даже сейчас, ломаясь изнутри, он пытался казаться несокрушимой скалой.

— Замолчи, — мой голос дрогнул от подступивших слез. Я обхватила его за плечи, закидывая его тяжелую руку себе на шею. — Обопрись на меня. Мы должны войти внутрь.

Он повиновался с пугающей покорностью. Мы медленно, шаг за шагом, вползли под высокие, обрушенные своды древнего дворца. Здесь царил абсолютный мрак, но демоническое чутье, спавшее во мне, начало оживать в этой мертвой среде, позволяя различать контуры.

Мы миновали обломки гигантских статуй с отколотыми лицами и оказались в небольшом, относительно целом зале. В центре возвышался каменный алтарь или ложе, покрытое вековым слоем пыли.

Я довела его до этого камня и осторожно опустила. Хаоян со стоном откинулся на спину, закрыв глаза. Его грудь судорожно вздымалась. Бледность его лица в полумраке казалась мертвенной, а губы были испачканы кровью.

Мне нужен был свет, нужно было тепло.

Я опустилась на колени рядом с ним, лихорадочно соображая. Мои демонические печати были сорваны лишь частично, но здесь, в Пустошах Забвения, сама земля источала темную ци, питая мой даньтянь. Я сложила пальцы в дрожащую мудру, концентрируясь.

На моей ладони вспыхнул крошечный, размером с жемчужину, огонек багрового демонического пламени. Я перенесла его на кучку сухой, почерневшей лозы, скопившейся в углу у камня. Лоза вспыхнула бездымным, теплым огнем, отбрасывая на стены зала танцующие тени.

Свет выхватил из темноты его лицо.

Я ахнула, прикрыв рот рукой.

Темный шелк его боевого халата был пропитан кровью насквозь. Не только чужой. Его старые раны на плечах, которые я видела в гроте, разошлись от чудовищного напряжения. Сквозь прорехи в ткани виднелись и новые, глубокие порезы от мечей клана Цинъюнь, которые он игнорировал в пылу битвы.

— Тебе нужно снять это, — прошептала я, садясь рядом с ним на холодный камень. Мои руки дрожали, когда я потянулась к узлам на его поясе.

Мужчина приоткрыл глаза. В их черной глубине плескалась туманная дымка боли, но, когда он посмотрел на меня, она отступила, сменившись удушающей, болезненной нежностью.

— Ты испачкаешься, — едва слышно произнес он, пытаясь перехватить мои руки своими, окровавленными.

— Я уже испачкана, Хаоян. Мы оба испачканы так, что ни один источник в мире нас не отмоет, — я мягко, но настойчиво отвела его ладони. — Позволь мне помочь.

Он сдался, со свистом выдохнув воздух сквозь зубы.

Я бережно развязала пояс и стянула с его плеч тяжелый, пропитанный железом и потом шелк. Его обнаженный торс в багровых отсветах демонического огня выглядел как истерзанный шедевр древнего скульптора. На светлой коже живого божества не осталось живого места. Кровь продолжала медленно сочиться из ран, потому что его искаженная ци бунтовала, отказываясь запускать процесс естественной регенерации заклинателя.

Я оторвала длинный лоскут чистого шелка от подола своего платья, в которое он меня облачил перед побегом. Смочив ткань своей собственной слюной, единственной влагой, что у нас была, я принялась осторожно промокать раны на его груди и плечах.

Он вздрагивал от каждого прикосновения, но не издавал ни звука. Его глаза, не отрываясь, следили за моим лицом.

— Зачем ты смотрел, как они пытались убить тебя? — мой голос сорвался, слезы предательски защипали глаза. Я стирала кровь с того самого места на его ключице, которое целовала еще утром. — Почему ты не уклонялся? Ты хотел умереть?

— Я хотел, чтобы они поняли, — хрипло ответил мужчина. Его здоровая рука поднялась и коснулась моей щеки, собирая большим пальцем сорвавшуюся слезу. — Боль от их мечей — ничто по сравнению с мыслью о том, что они могли коснуться тебя. Мое тело... оно ничего не значит, Хуаньси. Значение имеет только то, что ты дышишь.

Мои руки замерли. Ткань, пропитанная его кровью, выпала из ослабевших пальцев.

Я смотрела в эти глаза, ради которых пал целый мир, и понимала, что больше не могу прятаться за иллюзиями. Этот мужчина сжег свою святость, отдал свою душу бездне, разорвал кармические связи со своими предками и убил тех, кого называл братьями. И он сделал это ради предводительницы демонов Чжэн Хуаньси.

Ради женщины, которой я не была.

Тяжесть чужой вины обрушилась на меня бетонной плитой. Да, мое тело принадлежало демонице. Но моя душа, мои воспоминания, мой страх и моя слабость — все это было из другого мира, где не было магии, мечей и Небесной Кары. Я была обычной девушкой, случайно оказавшейся в эпицентре чужого кровавого романа.

Он поклонялся монстру, которого во мне не существовало.

— Ты дрожишь, — его голос стал обеспокоенным, он попытался приподняться. — Тебе холодно? Иди ко мне...

— Нет, — я нежно уперлась ладонями в его неповрежденные участки груди, останавливая его. — Лежи. Пожалуйста, просто выслушай меня.

Цзян Хаоян замер. Он слишком хорошо знал меня, чтобы не почувствовать ту звенящую, отчаянную решимость, что сковала мои плечи.

Я отстранилась, скрестив руки на коленях, и опустила взгляд на танцующее багровое пламя. Тишина разрушенного дворца давила на уши.

— Ты отдал всё, Хаоян, — начала я, и каждое слово давалось с трудом. — Ты разрушил свое Дао ради демоницы, чье имя проклинают поколениями. Ты думаешь, что спас монстра, который однажды возродится и станет твоей королевой в этом аду. Но ты отдал всё за иллюзию.

Его брови сошлись на переносице.

— О чем ты говоришь? Ты здесь, со мной. Это не иллюзия.

— Я не она! — слова вырвались из меня вместе со сдавленным рыданием. Я подняла на него полные слез глаза. — Я не Чжэн Хуаньси! То есть... это тело принадлежит ей. Эти меридианы, эта запечатанная тьма — ее. Но душа, которая смотрит на тебя сейчас через эти глаза... она не отсюда.

Глава 28

Хаоян не пошевелился, его лицо превратилось в непроницаемую маску.

— В ту ночь, когда я ввалилась в твой храм в грязных одеждах, спасаясь от клана Цинъюнь... это был мой первый день в этом мире, — слова полились из меня бурным, отчаянным потоком, смывая последние преграды лжи. — Мой