Супружеская бизность - Любовь Перуница

Элина смотрит на меня так, будто пытается понять, шучу ли я.

— Подожди-ка. Чью машину ты собираешься продавать?

— Твою.

Словно дикий зверь, мечущийся из стороны в сторону, Элина начинает шагами мерить кухню.

— Это шутка?

— Нет.

— Почему?

Я тру лоб.

— У компании проблемы. Мы влетели на промышленный шпионаж. Теперь вот… — Развожу руками. — Нужно закрыть долговые обязательства, иначе полностью обанкротимся.

— Я даже не знаю, что сказать. — Опалив меня взглядом, как прокажённого, продолжает метаться. — Насколько много нужно денег?

Я не хочу говорить цифры. Но говорю.

— И моя машина спасёт ситуацию?

— Нет. Не совсем. Это даст нам время на суд и получение компенсации… По крайней мере, не остановит процесс.

Она долго молчит.

Я бы хотел сейчас ей сказать больше, объяснить всё досконально. Но сам не могу пошевелить языком. Всё внутри рвётся на части от озвученного страшного слова, которое я не позволял себе озвучивать долгое время. Развод.

Где я был, когда всё рушилось, как мы пришли к этому?

Тихий шёпот вырывает меня из мысленных страданий.

— Хорошо.

Я поднимаю голову.

— Просто… хорошо?

Она пожимает плечами.

— Если надо — продавай.

И всё? Я заслужил криков, истерики, хоть какой-нибудь реакции? Но буря миновала, не успев разойтись. Выжженное пепелище — вот результат нашей любви, вот к чему мы пришли.

— Эля…

— Я пойду проверю уроки у детей.

— Мы ещё недоговорили.

Она смотрит на меня спокойно.

— А о чём говорить? Я всё сказала, ты всё понял.

Но не успел я возразить, как она ушла. А я так ничего и не понял. В чём меня обвиняют?

Глава 33

Опасная близость

Я не помню, как доезжаю до Марка. Стоило с утра приехать Кате и забрать Егора, а Андрею забрать детей в школы и сад, как руки сами нашли телефон и набрали заветный номер.

Серьёзно. Это какое-то помешательство.

Помню только, как выхожу из дома после разговора с Андреем, когда внутри всё так стянуто, будто у меня под рёбрами затянули проволоку. Помню, как на автомате надеваю пальто, не попадаю рукой в рукав с первого раза, злюсь на себя, на вешалку, на этот дом, на кухню.

Помню, как в машине долго не могу вставить ключ в зажигание, хотя руки у меня вроде бы не дрожат. А всё остальное — сплошная мутная полоса из светофоров, грязного снега по обочинам и ощущения, что если я сейчас не приеду туда, где меня поймут, я просто разревусь посреди дороги.

Тот факт, что я не попала в ДТП самое настоящее чудо.

На улице так промозгло и холодно, что стоило мне выйти из автомобиля, как ветер пробрал до костей. Только сейчас замечаю, что забыла шарф и перчатки, а полы пальто распахнуты.

У Марка в кабинете тепло.

Тепло не столько физически, сколько психологически, как бывает в местах, где никто не орёт, не хлопает дверьми, не спрашивает, где второй носок, почему не загружена посудомойка и кто сегодня забирает Алису.

Я сажусь в кресло и только тогда понимаю, что весь путь до него у меня болели зубы — так сильно я стискивала челюсти.

Марк смотрит на меня внимательно.

— Что-то случилось? Ваш визит сегодня очень необычен. Было слышно, что вы очень взволнованы.

— Он решил продать мою машину, — говорю я.

Глупо. Из всего, что можно было сказать, начинаю именно с этого.

Марк чуть хмурится.

— Без вашего согласия?

— Не в этом дело.

— А в чём?

— А я уже не знаю, в чём. В машине? Не в машине? В том, что у него фирма на грани банкротства? В том, что он мне это сказал так, будто сообщает, что нужно купить хлеб? Или в том, что я даже скандалить нормально не смогла?

Марк молчит, давая мне договорить. Бесит его способность не перебивать ровно настолько, чтобы ты сама начала разбирать себя на части.

— Я сижу, смотрю на него и понимаю, что надо бы разозлиться, — говорю я, глядя в пол. — А у меня внутри вообще ничего. Будто всё уже выгорело. Он говорит: «Нужно продать машину». Я спрашиваю: «Зачем?» Он говорит: «Чтобы выиграть время». И всё. И я даже не спрашиваю, а сколько у нас времени, а почему до этого дошло, а почему он всё скрывал. Просто говорю: «Хорошо».

— И это вас пугает?

Я поднимаю голову.

— А разве нет причин?

— Почему?

— Потому что это моя жизнь. Моя машина. Мои нервы. А я сижу и реагирую так, будто речь о соседях.

Он кивает.

— Я вижу, как вам плохо, вы истощены…

Я устало прикрываю глаза.

— Вы всегда так говорите, будто это не моя вина.

— А вы очень хотите, чтобы я подтвердил, что это ваша вина?

— Я не знаю чего хочу.

— Знаете. Вы хотите, чтобы вас кто-то наконец не обвинил.

Он говорит это так спокойно, что мне сразу хочется плакать и спорить одновременно.

— Он не обвинял меня.

— Прямо — нет. Но вы всё равно вышли из этого разговора виноватой. Я вижу это по вам. Зачем вы берёте на себя вину? За что?

Я молчу, потому что это правда. Даже сейчас внутри скребёт одно и то же: может, я недостаточно поддержала, может, надо было сесть рядом, спросить, что с фирмой, а не уходить к детям, бросив через плечо: «хорошо». Может, он действительно тонет, а я в этот момент обиделась из-за машины, как какая-нибудь дура, цепляющаяся за красивую игрушку, когда рушится бизнес.

Умом-то всё понимаю, особенно сейчас, раскладывая всё по полочкам, но сердцем…

— Я всё время кручу это в голове, — говорю я наконец. — Ему плохо. Он, правда, в ужасной ситуации. И в то же время мне тоже плохо. И как будто вечно нужно выбирать, чья боль сейчас главнее.

— Не нужно.

— В семье обычно нужно. Один страдает, второй поддерживает.

Марк чуть подаётся вперёд.

— Нет. В нездоровой системе — да. Там всегда кто-то должен отменить себя ради другого. В нормальной — нет.

Опять эти его слова. Нездоровая. Система. Нормальная. Как будто у нашей жизни есть простые определения, которые можно разложить по папкам. Но именно из-за этой его ясности рядом с ним становится легче дышать. Не потому, что он обязательно прав. А потому что не заставляет меня таскать на себе ещё и сомнение в собственной адекватности.

— Позавчера семейный психолог, навязанный опекой, сказала, что мы меряемся болью, — выговариваю я. — Что пока каждому