Супружеская бизность - Любовь Перуница

Психолог отвечает не сразу.

— Потому что больно, скорее всего, и ему тоже.

Я мну мокрую салфетку в пальцах, пытаясь принять слова сидящей напротив женщины.

— И что с этим делать?

— Для начала перестать мериться, кому хуже. У вас не соревнование. — Спокойный голос, без сюсюканья, вкрадчиво доносит до моего сознания информацию. — Вы не в конкурсе на самое мощные страдания, Элина. Ни вы, ни он. Пока каждый из вас доказывает, что именно его рана глубже, семья будет разваливаться дальше.

Мне хочется спорить. Защищаться. Сказать, что она не жила в моей шкуре, не качала по ночам Егора, не срывалась на детей, не глотала обиду, пока муж уходил «решать важные вопросы». Но вместо этого я вдруг вспоминаю Андрея минуту назад — чужого, яростного, почти растерянного. И впервые за долгое время думаю не о том, как сильно мне плохо рядом с ним, а о том, как, возможно, плохо ему рядом со мной.

От этой мысли не становится легче. И снова непрошенные слёзы застилают глаза. Но что-то в этой мысли есть.

— А если уже поздно? — спрашиваю я.

Психолог смотрит на меня прямо.

— Поздно будет, когда вам обоим станет всё равно. Пока вам больно — ещё не поздно.

Я сижу и слушаю, как в коридоре кто-то проходит мимо кабинета. Скрипит дверь, чьи-то шаги, приглушённый голос администратора. Обычная жизнь. А у меня внутри будто сдвигается какая-то плита, под которой давно всё гнило.

— Это не очень похоже на то, что мне обычно говорят, — признаю́сь я.

Она слегка приподнимает брови.

— А что вам обычно говорят и кто?

Я запинаюсь. Слишком личное, стыдное. Но потом всё-таки отвечаю:

— Что я имею право выбрать себя. — Про Марка умалчиваю.

— Это правда, — спокойно говорит она. — Только вопрос в том, от чего именно вы отказываетесь, выбирая себя. От насилия? От унижения? От опасности? Или от живого, сложного, тяжёлого брака, в котором два человека запутались и устали?

Я молчу.

— Это разные вещи, — добавляет она. — Сейчас вам как никогда нужно взглянуть на всю историю со стороны взрослого, здраво рассуждающего. Что делает человек, когда устал? Отдыхает. Не взваливает на себя всю ответственность мира, за себя и за того парня. Что происходит с людьми, если у них есть друг к другу вопросы? Разговаривают. Не обвиняют, не защищаются. Говорят о своих чувствах, недодумывая за другого человека.

Потому что Марк никогда не разделяет. У него всё звучит яснее, проще, удобнее. Словно есть я — жертва усталости и недолюбленности, и есть выход — шаг в сторону от боли. А здесь боль не отменяется шагом в сторону. Здесь она просто является на свет, чтобы можно было рассмотреть её со всех сторон.

— Мне нужно подумать, — говорю я наконец.

— Да, — кивает она. — Только не о том, кто прав. А о том, хотите ли вы с мужем ещё что-то строить. Не спасать из чувства долга, не чинить ради детей, не изображать ради приличия. А строить. Если да — тогда работать придётся обоим.

Я встаю медленно, чувствуя ватные ноги.

— Спасибо.

— За что?

Я смотрю на неё.

— За то, что не сделали из него чудовище.

Она чуть улыбается — впервые за весь сеанс.

— И из вас тоже.

Когда я выхожу на улицу, Андрей сидит в машине. Руки на руле, лоб упёрт в ладони, взгляд в пол. Куртка рядом. У него вид человека, который сам не очень понимает, что именно сейчас сделал.

Он поднимает голову, когда слышит шаги.

Мы смотрим друг на друга несколько секунд.

— Всё? — спрашивает он.

— Да.

Он встаёт.

— Поехали?

Я киваю. Этот сеанс не принёс мне боли или облегчения. Скорее и то и то сразу. А ещё уйму вопросов.

Глава 31

Опасные мысли

Я сижу в машине у бизнес-центра «Башни Альянса» и уже минут пять не могу заставить себя выйти.

На лобовом стекле медленно расползаются капли. Мерзкая морось, которая висит в воздухе с самого утра, делает всё вокруг серым и размытым. Под такую погоду хорошо лежать дома под пледом с чашечкой какао и уютным детективом. Но так уж сложилось, что некогда трепетно любимый дом сейчас не вызывает желания уютно проводить время. Дома дети, уроки, ужин, вечно недовольная Полина, Артём и Алиса с тревожными глазами, вечно требующий внимания Егор. И молчаливый Андрей. Особенно Андрей.

Я глушу двигатель и остаюсь сидеть в ступоре ещё на пару минут.

После вчерашнего сеанса у семейного психолога внутри всё до сих пор неприятно ноет. Кажется, стало только хуже, неудобнее. Наоборот. Та женщина взяла и перевернула всё с ног на голову. Я ждала слов, что я права, понимания на словах «я устала», подтверждения, что Андрей — бездушный трудоголик, который прячет голову в песок, пока я тону. Вместо этого она сказала, что мы оба тонем. Что мы меряемся болью. Что пока нам не всё равно — ещё не поздно.

Очень красивые слова и очень неудобные.

С ними домой не возвращаются. С ними спать не ложатся рядом с человеком, который минуту назад так смотрел на тебя, будто ты и есть источник всех его несчастий.

А вот с Марком проще.

От этой мысли мне становится неприятно. Но я всё равно выхожу из машины, поднимаюсь по мокрым ступеням, открываю дверь и иду по знакомому коридору. Здесь всё уже привычно: приглушённый свет, тишина, запах кофе и ванили.

Телефон вибрирует напоминанием о том, что Марк ждёт меня.

Конечно, ждёт.

Подхожу к его кабинету, и на секунду, пока ещё не взялась за ручку двери, мне хочется развернуться и уйти. Просто уехать. Сбежать. Прочь отсюда домой, к детям, к посуде в раковине, к разложенным на столе тетрадям, к жизни, где всё хоть и трещит, но хотя бы настоящее.

Но я открываю дверь. Потому что я должна убедиться в правоте своих мыслей. И если всё так, то поставить жирную точку в этом вопросе. В первую очередь для себя.

Марк поднимается мне навстречу.

— Элина. Добрый день.

У него такой голос и манера разговора, которые всегда звучат так, будто в мире нет ничего важнее твоих слов. Негромкий, нетихий, просто очень внимательный. И глаза — тёплые, сосредоточенные. В его кабинете всегда чуть теплее, чем в коридоре, и кресло мягче, и плед на подлокотнике лежит так, будто здесь, правда, кто-то может расплакаться и его укроют.

— Проходите. Не торопитесь, позаботьтесь о себе, если